Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

без лазеек. Эйдан, разумеется, сделал все именно так, как сделал бы человек, слишком хорошо понимающий, что в вопросах драконьих меток и мужского упрямства оставлять пространство для задержек не стоит.

Очень предусмотрительно с его стороны.

Очень унизительно — с моей.

Я не спал почти всю ночь. Не потому, что метался по комнате, как мальчишка, впервые узнавший вкус безответного желания. Подобных слабостей я себе не позволял. Но покой все равно не пришел. Я сидел у огня, смотрел, как прогорают поленья, и пытался разложить по частям то, что происходило со мной в последние месяцы.

Бесполезное занятие.

Если бы речь шла только о женщине, которая не ответила взаимностью, все было бы проще. Оскорбительно, неприятно, но понятно. Если бы речь шла только о метке, тоже проще. Тогда можно было бы видеть в себе не мужчину, а жертву собственной природы, и с той или иной степенью достоинства переждать, пока боль не станет тише. Но проблема в том, что за это время во мне слишком многое успело смешаться. Метка. Желание. Привычка думать о ней. Настоящий интерес. Уважение. Раздражение. Любовь — да, теперь уже не имело смысла лгать даже самому себе этим словом не называя.

Я любил ее.

И при этом был тем человеком, от которого она хотела уйти как можно дальше.

Отличное достижение, Арден.

По-хорошему, после разговора с Константином и после того утра в доме Алины я должен был держаться от нее как можно дальше. Разум подсказывал именно это. Закон — тоже, если смотреть на него не с позиции силы, а с позиции чести. Но на рассвете я уже знал, что поеду в храм.

Не чтобы сорвать свадьбу.

Не потому, что до сих пор надеялся, будто она увидит меня у алтаря, передумает и бросится в мои объятия под одобрительный звон храмовых колоколов. Подобная пошлость оскорбила бы даже мою нынешнюю жалкую форму безумия. Нет. Я ехал, потому что должен был пройти эту историю до конца и поставить точку.

И потому что где-то очень глубоко, в самой темной и неприятной части меня, все еще жила мысль: у мужчины всегда остается последний шанс. Последний шаг. Последний удар. Последнее слово, которое еще может изменить ход вещей.

Вопрос был только в том, каким именно окажется это последнее действие.

Храм стоял на возвышении к югу от города. Не самый большой, не самый старый, но достаточно древний, чтобы камень в его ступенях был вытерт поколениями, а воздух внутри всегда пах воском, холодом и чем-то таким, что люди любят называть святостью, когда не могут описать иначе собственный трепет перед старой силой. Я вошел без свиты. Без лишнего шума. Только один из стражей остался снаружи, скорее по привычке, чем по необходимости. Сегодня никакое количество вооруженных людей не могло бы сделать меня более защищенным.

Обряд еще не начался.

Я увидел их почти сразу.

Эйдан стоял чуть в стороне от центрального прохода и разговаривал с храмовником. Спокойно, сухо, деловито — как человек, который не позволит даже небу сорвать это событие, если уж дотянул до него сына из другого мира. Константин был ближе к алтарю. В местной одежде он выглядел непривычно и раздражающе уместно — будто мир, который когда-то его потерял, теперь слишком охотно принимал обратно. Алина стояла рядом с двумя женщинами, которые поправляли ей фату, складки платья, рукава, что-то тихо говорили, но она, кажется, почти не слышала их.

Я остановился в тени колонны и смотрел.

На ней было белое.

Не ослепительно-богатое, не тяжело расшитое золотом, не то платье, которое я когда-то мог бы приказать сшить для своей невесты так, чтобы весь зал ахнул от цены и мастерства. Нет. Это платье было другим. Светлым. Тихим. Почти земным по ощущению. В нем не было показной роскоши, зато была она сама. Ее шея, ее плечи, мягкая линия тела, уже не совсем девичьего — округлость живота скрывали бережно, но не так, будто его стыдились, а так, будто защищали. И именно это почему-то ранило сильнее всего.

Она не выглядела пленницей обстоятельств. Не выглядела женщиной, которую поспешно прячут в брак ради закона, рода или спасения от дракона.

Она выглядела невестой. Настоящей. Чужой.

Я смотрел на нее и с ужасающе ясным спокойствием понимал: да, если захочу, еще могу все испортить. Не победить. Не получить ее. Но испортить — да. Достаточно было одного слова в нужный момент. Одного заявления о метке, сказанного вслух при храме. Одного требования отложить обряд до окончательного рассмотрения. Нескольких старых прав рода, если надавить ими как следует. Я мог превратить это утро в грязь. В скандал. В рану, которую они оба потом долго не забудут.

И это и был мой последний удар. Самый подлый. Самый реальный. Самый легкий.

Дракон во мне шевельнулся, как только я подумал об этом. Не взревел. Просто приподнял голову. Да. Именно так. Ударить. Не дать. Задержать. Ранить. Если не можешь удержать женщину, оставь на ее счастье хоть один шрам от своих когтей.

Я сжал зубы так, что заныло в висках.

И остался стоять.

Не потому, что стало легче. Не потому, что дракон внутри вдруг проникся достоинством момента и решил не превращать храм в руины из уважения к чужому счастью. Нет. Он рвался. Я чувствовал это так ясно, будто под кожей у меня билось второе, чужое сердце — яростное, древнее, не умеющее принимать отказ, не способное смотреть, как женщина, на которую настроена сама природа, подходит к алтарю с другим мужчиной.

Я терпел.

По-настоящему. Всем телом. Всем разумом. Всем тем остатком человеческого во мне, который еще не хотел уступать место зверю. Держал плечи. Держал лицо. Держал руки вдоль тела так спокойно, будто не нужно было вцепиться во что угодно рядом просто для того, чтобы не рвануть вперед.

Храмовник начал обряд.

Голос его звучал ровно, глуховато, будто сам камень говорил через человека о вещах, которые переживут и любовь, и боль, и драконов, и чужие ошибки. Слова текли мимо меня. Я улавливал смысл, но не мог удержать его целиком. Союз. Добровольное согласие. Свидетели. Защита дома. Благословение пути. Все это сливалось в одно страшное, неотвратимое движение времени вперед, где никто уже не оглядывался на меня.

Константин повернулся к Алине.

И она — к нему.

Белое платье, свет на ее лице, мягкая округлость живота под тканью, слишком ясные глаза. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня. Не с осторожностью. Не