Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

— Я уже знаю достаточно.

— Нет, — ответил я. — Недостаточно.

На секунду в его лице появилось что-то настороженное. Не тревога. Скорее готовность услышать очередную драконью мерзость и заранее не дать ей войти под кожу.

Я мог бы обойти эту тему. Мог бы промолчать. Мог бы держать метку при себе, превратить ее в свою личную болезнь и не делиться ею с человеком, которого уже и так ненавижу за одну его способность быть для Алины домом. Но это было бы ошибкой. И трусостью. А я уже и без того слишком далеко зашел по дороге, где мужчина сначала оправдывает свои чувства, а потом незаметно для себя начинает оправдывать и право на чужую судьбу.

Поэтому я сказал прямо:

— Алина — моя истинная.

Тишина после этих слов не была пустой. Она ударила в стены, в стол, в воздух между нами и легла тяжелее любого крика.

Константин не отшатнулся. Не побледнел. Не выругался. И, пожалуй, именно это меня задело сильнее всего. Он просто смотрел на меня еще несколько секунд, будто проверял, не ослышался ли, не путаю ли я что-то, не пытаюсь ли использовать древнюю драконью привязку как очередной аргумент власти.

Потом медленно спросил:

— Ваша истинная?

— Да.

Он чуть склонил голову, и в этом движении уже не было ничего мягкого.

— Алина знает?

— Да.

— И она ответила вам взаимностью?

Вот тут я замолчал на один удар сердца дольше, чем следовало бы. Этого оказалось достаточно. Константин понял все. Не по словам. По паузе. И усмехнулся. Совсем коротко. Без веселья. Почти зло.

— Значит, нет, — сказал он.

Я почувствовал, как у меня внутри снова шевельнулся дракон. Резко. Больно.

— Метка истинности не требует вашего разрешения, — произнес я холоднее, чем хотел.

— Но требует ее выбора, — отрезал он сразу.

Точно.

Слишком точно.

Я сжал пальцы на спинке кресла так, что дерево под ладонью жалобно хрустнуло. Не сильно. Достаточно, чтобы напомнить себе, сколько силы я сейчас трачу просто на то, чтобы стоять здесь человеком, а не разорвать этот разговор к черту и не выпустить наружу все то темное, что метка подняла во мне за последние сутки.

— Я знаю, как работает метка, — сказал я.

— Тогда тем более странно слышать от вас все остальное.

Он сделал шаг ближе. Небольшой. Но в нем было больше угрозы, чем в иных выкриках.

— Вы же понимаете, что это ничего не меняет для нее? — спросил он. — Вообще ничего. Не делает вас ее мужчиной. Не делает ее вашей женщиной. Не делает ваш брак возможным. Не отменяет того, что она любит меня. Не отменяет того, что я вернулся за ней.

— Вы говорите так, будто метка — пустяк.

— Нет, — сказал он. — Я говорю так, будто это ваша боль. Не ее обязанность.

И вот это было, пожалуй, самым неприятным во всем разговоре: он говорил ровно то, что я сам уже начал понимать. Не в полный рост. Не до конца. Но понимать. Именно поэтому каждое его слово цепляло особенно глубоко. Не как оскорбление. Как напоминание о той правде, от которой я еще надеялся увернуться.

Я медленно обошел стол и встал напротив него.

— Вы слишком уверены в себе для человека, который исчез почти на тридцать лет.

На этот раз он изменился в лице. Ненамного. Но я увидел. Попал.

— Я исчез не по своей воле.

— А вернулись слишком поздно.

Он выдохнул. Очень тихо.

— Да, — сказал он. — Поздно. Но не настолько, чтобы она успела вас полюбить.

Удар был точный. Холодный. И, что хуже всего, произнесенный без попытки унизить. Просто как факт.

Я посмотрел ему в лицо и впервые за весь разговор позволил себе сказать не как глава рода, не как хозяин дома, а как мужчина, который уже устал притворяться перед самим собой.

— Я не ждал, что это будет так.

Константин нахмурился едва заметно. Кажется, не ожидал.

Я продолжил, уже тише, но от этого только честнее:

— Не ждал, что метка поднимется именно так. Не ждал, что рядом с ней перестану понимать, где заканчивается мое чувство и начинается то, что во мне говорит кровь. Не ждал, что начну ненавидеть собственные мысли. Что буду смотреть на женщину и одновременно хотеть быть достойным ее выбора и просто… не отпустить.

Последние слова прозвучали почти грубо. Слишком голо. Но я уже не мог остановиться. Раз уж начал, лучше было вытащить это на свет целиком, чем снова притворяться более благородным, чем есть.

Константин смотрел очень внимательно. Уже не как на соперника только. Как на человека, у которого, к его неудовольствию, внутри действительно идет война.

— Это не дает вам права, — сказал он после паузы.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы мне это говорите?

Я усмехнулся. Коротко. Безрадостно.

— Потому что вы должны понимать, с чем именно имеете дело. Это не просто упрямый дракон, который решил не уступать красивую женщину. Было бы проще. Для всех.

Он молчал.

И вот тут я впервые за весь этот разговор сказал то, что действительно не собирался произносить вслух никому:

— Я не уверен, что до конца доверяю себе рядом с ней.

Слова легли в воздух тяжело. Неприглядно. Почти отвратительно.

Но это тоже была правда.

Константин долго не отвечал. Потом очень спокойно произнес:

— Тогда вы должны держаться от нее как можно дальше.

Я закрыл глаза на секунду.

Да. Конечно.

Логика была простой. Безупречной. И почти невыносимой.

— Возможно, — сказал я. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что это можно решить одним вашим возвращением и несколькими красивыми словами о любви.

— Красивые слова я оставлю вам, — отрезал он. — У меня с ней жизнь. Настоящая. Общая. И ребенок.

Я открыл глаза и посмотрел на него прямо.

— Я вижу.

— Тогда оставьте ее.

И вот на этом месте разговор наконец подошел к той грани, за которой либо начинается мужская драка, либо что-то более сложное.

Потому что он был прав. И я не мог этого не видеть.

Но видеть правду еще не значит быть готовым с ней жить.

Я отошел к окну. Несколько секунд смотрел во двор, где внизу, на светлом камне, двигались слуги, будто в мире ничего не произошло. Будто все так же просто: дом, утро, приказы, жизнь по порядку. А у меня внутри в это время медленно, с болью ломалась одна из самых старых драконьих иллюзий — что судьба, если уж выбрала женщину для тебя, значит, где-то в глубине мира уже гарантировала и ответ.

Ничего она не гарантировала.

Ни любви.

Ни права.