Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Он, кажется, даже не повернул головы сразу. Будто заранее знал, что сын выйдет, и не хотел лишать его этой последней возможности самому решить, с чего начать.

Костя остановился у входа на секунду. Высокий, усталый, непривычно тихий для самого себя. Потом подошел ближе и сел напротив.

Несколько мгновений они просто молчали.

Огонь негромко трещал. Свет ложился на лицо Эйдана неровно, выхватывая то складки у глаз, то седину в волосах, то сухую линию рта. Костя смотрел на отца внимательно и, наверное, впервые за все эти годы видел не только сильного, спокойного лекаря, к которому с детства привык как к чему-то несдвигаемому, а мужчину, который действительно прожил без него почти тридцать лет.

— Прости меня, — сказал он наконец.

Эйдан медленно поднял на него взгляд.

— За что именно? — спросил он спокойно.

Костя коротко выдохнул. Провел ладонью по лицу — устало, по-земному, слишком знакомо для Алины, если бы она это увидела.

— За то, что исчез. За то, что не смог вернуться раньше. За то, что ты… — он осекся, потом все-таки договорил, — за то, что ты все это пережил один.

Эйдан долго смотрел на него молча. Потом чуть откинулся на спинку кресла и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Один я это не переживал. Я жил. Работал. Старел. Злился. Надеялся. Иногда почти переставал надеяться. Потом снова начинал. Это не одно и то же.

Костя опустил глаза.

— Я должен был найти способ раньше.

— Должен? — в голосе Эйдана не было резкости, только сухая, усталая точность. — Ты был мальчишкой, которого вырвало в чужой мир. Без языка, без денег, без дома, без понимания, вернешься ты вообще когда-нибудь или нет. Не надо сейчас задним числом делать вид, будто у тебя в двадцать лет была власть над разломами между мирами. Ее не было.

Костя усмехнулся одними губами. Невесело.

— А хотелось бы.

— Мне тоже, — сказал Эйдан.

И вот после этой короткой, почти будничной фразы в комнате стало совсем тихо.

Костя поднял глаза снова. Что-то дрогнуло в его лице — не детское, нет, он давно уже не был мальчиком, — но очень сыновнее. Та самая редкая уязвимость, которую мужчины обычно стараются не показывать отцам, если между ними слишком много лет, гордости и молчания.

— Ты ждал меня? — спросил он негромко.

Эйдан посмотрел на огонь.

— Каждый день, — ответил он так просто, что от этой простоты в горле могло бы перехватить даже у камня. — Не одинаково. Не героически. Не с красивой свечой у окна и трагическим лицом. Иногда ждал почти спокойно. Иногда злился на тебя так, будто ты сам выбрал исчезнуть именно в другой мир, чтобы осложнить мне старость. Иногда убеждал себя, что все, хватит. Что нужно считать тебя мертвым, как и делают все разумные люди. А потом приходил новый день, и я опять ждал.

Костя ничего не сказал.

Просто сидел, опустив голову чуть ниже, чем обычно, и, кажется, впервые за вечер не знал, куда деть руки.

Эйдан перевел на него взгляд и уже мягче добавил:

— Я ждал своего сына. Не призрак. Не легенду. Не семейную историю, которой пугают или восхищаются. Тебя. Упрямого, невозможного, слишком живого мальчишку, который всегда лез туда, куда не надо. Так что не трать силы на красивое чувство вины. Ты вернулся. Этого достаточно.

Костя коротко зажмурился, потом кивнул. Один раз. Быстро. Как человек, которому сейчас легче согласиться, чем попробовать что-то ответить и окончательно сорвать голос.

— Спасибо, — сказал он хрипло.

— Не за что, — отозвался Эйдан. Потом посмотрел чуть внимательнее и, как это умеют только родители, в одну секунду сменил слишком тяжелую тему на ту, где все еще больно, но уже можно дышать. — А вот за что действительно стоило бы тебя поблагодарить, так это за невесту.

Костя моргнул.

— Что?

В уголках глаз Эйдана появилась усталая, теплая усмешка.

— Ты подобрал себе прекрасную невесту, — сказал он. — Упрямую. Язвительную. Бесконечно неудобную для драконов. Умеющую приручать морх, спорить с законами, варить странные супы и смотреть на мир так, будто если он ей не понравится, она переделает его из чистого принципа. Должен признать, вкус у тебя оказался выдающийся.

Вот тут Костя уже не выдержал и тихо рассмеялся. Совсем коротко. Но по-настоящему.

— Да, — сказал он, и голос у него сразу стал другим. Теплее. Живее. — Тут спорить не буду. С невестой мне невероятно повезло.

Эйдан хмыкнул.

— Еще бы. Девушка, которая увидела тебя на портрете, не упала в обморок, а сразу поняла, что ты ее личная катастрофа. Это, знаешь ли, уровень.

— Она, между прочим, и на Земле быстро поняла, что я катастрофа.

— Но все равно оставила сережку?

Костя уставился на отца уже совсем прямо.

— Она тебе это рассказала?

— Мне многое рассказывали, пока ты отсутствовал и заставлял людей вокруг себя нервничать на двух мирах сразу.

На этот раз Костя усмехнулся уже свободнее. Потом потянулся к кочерге, машинально поправил полено в камине и замолчал на пару секунд, глядя в огонь.

— Ей здесь было плохо, да? — спросил он наконец.

Эйдан не стал делать вид, что не понимает.

— Да, — ответил он просто. — Очень. Особенно вначале. Потом стало лучше. Не потому, что она смирилась. Потому, что собралась. Нашла, за что держаться. За ребенка. За знания. За злость. За надежду на тебя. Но легко ей не было ни дня.

Костя сжал челюсть.

— Я убью его, если он еще раз…

— Нет, — перебил Эйдан спокойно.

Костя перевел на него взгляд.

— Нет, — повторил тот. — Ты не убьешь его. Во-первых, потому что это не решит ничего. Во-вторых, потому что Алина тебе этого не простит. В-третьих, потому что, как ни неприятно это признавать, Арден не самый простой случай. Он не просто самодовольный дурак. С таким было бы легче.

— Я уже понял, — сухо сказал Костя.

Эйдан кивнул.

— Тем более. Значит, действовать придется головой.

Костя некоторое время молчал. Потом спросил:

— Он знал, кто я?

— До бала — нет, — ответил Эйдан. — После портрета Алина поняла быстрее всех. Арден — только когда увидел тебя живьем. Думаю, именно это его и добило.

— Прекрасно, — пробормотал Костя.

— Нет, — снова спокойно возразил Эйдан. — Не прекрасно. Но полезно. Иногда мужчине полезно увидеть перед собой не туманного соперника из женских слов, а живого человека, который пришел за своей женщиной сам.

В комнате снова повисла тишина.

Костя смотрел в огонь, но было видно: думает он не о дровах, не о замке и даже не об