Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Потому что теперь в ней остались только мы трое: я, Эйдан и морха, которая, кажется, с большим удовольствием вцепилась бы мне в горло, если бы Алина не велела ей сидеть смирно.

Я смотрел в пустой дверной проем и чувствовал, как внутри меня все еще мечется дракон. Ярость не спадала. Не успокаивалась. Не превращалась в достойную мужскую боль, с которой можно жить, ходить по замку и принимать решения.

Она жгла.

И хуже всего было то, что я до сих пор не знал, чем именно должен быть в эту минуту — драконом, который удерживает свое, или человеком, который, если еще не совсем безнадежен, должен позволить женщине уйти к другому дому и дождаться там другого мужчину. Ни один из этих вариантов не казался мне выносимым.

* * *

Когда Алина спустилась вниз, я сначала не понял, что именно вижу. Не потому, что она изменилась до неузнаваемости. Наоборот. На ней была земная одежда.

Не местное платье, не мягкая домашняя юбка, не что-то из того гардероба, который постепенно, день за днем, незаметно врастал в ее новую жизнь. Нет. Она спускалась по лестнице в вещах, которые принадлежали не этому миру. Простых, удобных, удивительно чужих здесь и оттого почти болезненно правильных на ней. И в эту секунду я понял: это не просто переезд к Эйдану. Не просто очередной жест сопротивления. Она уже внутренне собрала себя для возвращения. Даже если самого пути еще нет, даже если он только должен открыться, она уже стоит в нем одной ногой.

Лада, увидев ее, мгновенно спрыгнула со стола и мягко, бесшумно скользнула к двери. Алина даже не замедлилась. Погладила морху по голове и совершенно спокойно сказала:

— Садись в карету, дорогая.

Будто речь шла не о магическом хищнике, а о слегка избалованной кошке, которой предстоит очередная приятная поездка. Лада, разумеется, послушалась. Не сразу, конечно. Сначала бросила на меня последний уничижительный взгляд, потом, с выражением глубочайшего морального превосходства, направилась к выходу.

Алина обернулась к Эйдану.

— Папа, пора ехать, — сказала она легко. — Ваши племянники очень соскучились по Ладе и будут счастливы снова начесать ей пузико.

Папа.

Это слово ударило сильнее, чем я ожидал.

Не ревностью даже — ревность была бы слишком простым объяснением. Скорее той самой голой, неприятной ясностью, когда вдруг видишь, как быстро между людьми возникает родство, если в нем есть тепло, которого никто не вымогает. Она уже говорила с ним этим голосом. Уже впустила его в ту часть своей жизни, где слова не играют роль, а просто становятся правдой.

Именно тогда я шагнул вперед и закрыл собой проход.

Просто встал между ними и дверью.

Я не собирался делать это красиво. Не собирался делать это грубо. Я вообще уже почти не понимал, что именно делаю — только знал, что не могу смотреть, как она сейчас просто возьмет, уйдет и увезет с собой весь этот новый, тихий, домашний мир, в котором для меня уже не осталось места.

— Никуда вы не поедете, — сказал я.

Голос прозвучал ниже, чем обычно. Почти глухо.

Алина остановилась. Посмотрела на меня без удивления, без страха. Только с той ледяной, презрительно ясной усталостью, которая в ней появлялась, когда мужчина окончательно переставал дотягивать даже до самых скромных ожиданий.

— Подвиньтесь, Арден.

— Нет.

Эйдан уже сделал шаг вперед, но я не смотрел на него. Только на нее. Потому что все важное в этой минуте было не в старом лекаре, не в карете, не в морхе, не в собранных вещах. Только в Алине.

— Эйдан может ехать куда хочет, — сказал я. — А вы поедете со мной.

Тишина в прихожей стала такой плотной, что, кажется, ее можно было тронуть рукой. Алина медленно качнула головой. И вот эта медленность была страшнее крика.

— Я очень надеюсь, — произнесла она, — что это метка делает из вас такую мерзость. И когда я выйду замуж, вы снова станете нормальным.

Каждое слово вошло под ребра. Мерзость.

Не жестокость. Не ошибка. Не вспышка. Именно мерзость — что-то, от чего человека хочется не исправить, а отодвинуть подальше.

Во мне снова метнулся дракон. Шипящий, темный, обезумевший от того, что она не просто отказывается — она уже мысленно отдает себе право жить после меня, без меня, с другим мужчиной, в другом доме, в другой судьбе.

— Алина, — сказал я уже жестче, — я не позволю вам ехать.

— Вы не в том положении, чтобы что-то мне позволять.

— Я в том положении, чтобы защитить вас от решений, которые вы принимаете на эмоциях.

Она даже рассмеялась. Коротко. Без тепла.

— На эмоциях? — переспросила она. — Нет, Арден. На эмоциях — это как раз вы. А я наконец-то действую с ясной головой.

— Вы идете в дом человека, который уже настроил вас против меня.

— Против вас? — она вскинула брови. — Вы сейчас правда думаете, что вам для этого кто-то нужен, кроме вас самого?

Эйдан рядом молчал, но молчание его было уже не терпеливым. Он стоял чуть позади Алины, собранный, злой, и, думаю, только ее присутствие удерживало его от того, чтобы сказать мне нечто гораздо более грубое и окончательное.

— Я требую, чтобы вы отошли, — сказала Алина.

— Нет.

— Тогда мне придется повторить: вы отвратительны.

Я уже открыл рот, чтобы ответить — не знаю что именно, но наверняка что-то такое, о чем пожалел бы уже через секунду, — когда с улицы донесся новый звук.

Стук колес. Еще одна карета. Резкий, неожиданный, абсолютно лишний в этот момент звук, от которого все трое — я, Алина, Эйдан — на секунду невольно замерли. Я выругался сквозь зубы:

— Кого еще там принесло?..

И, все еще горя яростью, все еще не выпуская из себя этого бешеного дракона до конца, шагнул к двери и выглянул в проем.

Именно этого мгновения Алине хватило. Она проскользнула мимо меня быстро, почти бесшумно. Эйдан — за ней. Я резко обернулся, уже готовый схватить, остановить, сказать что угодно, но опоздал. Они были уже у крыльца.

Новая карета как раз остановилась. Дверца открылась. Из нее вышел мужчина.

Сначала я увидел только силуэт. Высокий. Темноволосый. В чужой одежде, странной, не местной, но удивительно неуместной здесь так же, как несколько минут назад на Алине. Потом он поднял голову — и меня будто ударили.

Портрет. Только живой. Не семейная краска. Не память. Не призрак. Константин.

Алина издала звук, которого я до этого никогда от нее не слышал. Не крик даже. Визг — высокий, счастливый, безумный,