Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

относиться ко мне как к неприятному, но необходимому обстоятельству. Теперь он смотрел на меня как отец, которому слишком многое стало ясно о мужчине, стоящем перед его дочерью. Пусть и не родной.

Очень неудобный взгляд.

— Милорд, — произнес он ровно.

— Эйдан, — кивнул я и перевел взгляд на Алину. — Надеюсь, я не помешал завтраку.

— Помешали, — честно ответила она.

Я выдержал это. Уже без всякого усилия. После вчерашнего честность в ее исполнении перестала быть ударом — скорее одной из немногих надежных вещей между нами.

— В таком случае я, по крайней мере, не строю ложных ожиданий насчет своего появления, — сказал я.

— Вот это, пожалуй, единственное, в чем вы действительно делаете успехи, — отозвалась она и отпила кофе.

Я смотрел на ее руки, обхватившие чашку, на легкую припухлость после сна под глазами, на ту незаметную со стороны усталость, которая осталась в ней после бала, после портрета, после, очевидно, ночного разговора с Эйданом. И вдруг особенно ясно ощутил: утро уже началось без меня. Не просто по времени — по сути. Между ними уже что-то было сказано, уже что-то понято, уже установился новый порядок, к которому я не имел отношения. И от этого мне хотелось не раздражаться, а сесть и потребовать правды немедленно. Но ни раздражение, ни требование сейчас не дали бы мне ничего, кроме захлопнутых дверей.

Алина поставила чашку на стол и посмотрела на меня прямо.

— Если вы пришли говорить о вчерашнем, — сказала она, — то, надеюсь, не будете делать вид, будто ничего не произошло.

— Не буду, — ответил я.

Она, кажется, ожидала чего-то другого. Может быть, уклончивости. Может быть, попытки смягчить разговор. Но я и правда не собирался больше притворяться, что стою на твердой земле. После портрета, после ее лица, после этого утра с яичницей и кофе — слишком многое уже было потеряно для красивой лжи.

Эйдан, не спрашивая, подвинул ко мне стул.

Не любезно. Скорее сухо, по необходимости. Как человек, который понимает, что неприятный разговор все равно состоится, а значит, лучше уж пусть все сидят и не делают вид, будто можно дальше разыгрывать приличный завтрак.

Я сел.

На сковороде еще тихо шипело масло. За окном шевелился сад. На столе пахло яичницей и кофе. И это было почти издевательски неправильно: такой обычный, человеческий, теплый фон для разговора, который уже сейчас обещал переломить слишком многое.

Я посмотрел сначала на Эйдана. Потом на Алину.

Они оба ждали.

Не в том смысле, что заранее приготовили для меня речь и теперь хотели произнести ее красиво, эффектно, с нужными паузами. Нет. Скорее оба уже слишком далеко зашли в ту правду, мимо которой я до этого проходил, и теперь понимали: либо я войду в нее сам, либо останусь снаружи окончательно. А вот этого, кажется, уже не хотел никто из нас.

Эйдан сложил руки на столе. И именно это было первым ударом. Он сидел передо мной как отец. Спокойный, собранный, смертельно уставший от недомолвок отец, у которого забрали сына, а потом зачем-то попытались заставить его быть вежливым к устройству мира.

— Мы все думали, что Константин умер, — сказал он ровно.

Ни предисловия. Ни смягчающих вводных слов. Просто правда, положенная на стол, как нож.

Алина сидела напротив, обеими руками обхватив чашку, и смотрела не на меня — на Эйдана. Так внимательно, так жадно, будто боялась пропустить хоть одно слово. И я вдруг очень ясно понял: да, ночью они говорили. Долго. Возможно, до рассвета. И многое уже сказано без меня.

— После его исчезновения, — продолжил Эйдан, — поиски шли долго. И магические, и обычные. Дом не объявлял траур сразу. Я не хоронил его в себе тоже. Но годы шли. Следов не было. Ни в наших землях, ни за их пределами, ни там, куда обычно уводят беглецов, ни там, куда уводят проклятия. Со временем все привыкли говорить о нем как о пропавшем. Потом — как о человеке, которого, вероятно, уже нет в живых. Это было… удобнее для всех.

Последние слова он произнес суше. И не глядя на меня, но я все равно услышал в них укор.

— Однако он не умер, — сказал я.

Не вопросом. Констатацией. Потому что теперь уже глупо было притворяться, будто мы все еще находимся в области догадок.

— Нет, — ответил Эйдан. — Он нашел путь в другой мир.

На кухне стало очень тихо. Даже слишком тихо для такой простой фразы. Масло на сковороде уже не шипело. За окном шевелились листья. А внутри дома как будто все на секунду остановилось, подстраиваясь под вес этих слов.

Другой мир.

Еще вчера, услышь я это в любом ином разговоре, я бы сначала подумал о старых теориях храмов, потом — о редких магических прорывах, потом — о том, что человек, вероятно, просто хочет красиво назвать неизвестное. Но сейчас передо мной сидели двое, для которых эта правда уже не была отвлеченной. Один потерял там сына. Другая — нашла там любимого мужчину.

И все же первая заговорила Алина.

Она поставила чашку на стол очень аккуратно, но в голосе ее уже звенела та тонкая сухая ирония, которая появлялась у нее всегда, когда боль приходилось прикрывать словами.

— Видимо, ему очень понравились свобода и права людей в том мире, раз он решил там остаться, — сказала она.

Я посмотрел на нее. А она — не на меня, а куда-то мимо, будто снова видела не кухню, не меня, не Эйдана, а другой берег своей жизни.

— Там, откуда я, — продолжила она уже тише, — мужчин не учат, что женщина — это полезное приложение к роду, дому и правильному браку. И если Костя попал туда из этого мира, я, честно говоря, совсем не удивлена, что обратно он не рвался.

Эйдан на секунду прикрыл глаза. Не обиделся на эти слова. Скорее принял их как нечто давно заслуженное этим миром.

— Расскажите, — сказал он ей неожиданно мягко. — Как вы встретились.

Я должен был бы почувствовать раздражение. Или хотя бы нетерпение. Потому что сидеть и слушать, как женщина, которую я люблю, рассказывает о другом мужчине, — не та утренняя участь, которую я бы сам себе выбрал. Но вместо этого я поймал себя на другом: мне нужно было это услышать. Не для того, чтобы мучить себя. Для того, чтобы наконец увидеть Константина не только в старом портрете и семейных воспоминаниях, а в той жизни, которую он прожил без нас.

Алина усмехнулась едва заметно. Грустно. Почти тепло.

— С танго, — сказала она. — Все началось