Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Я стоял в коридоре, уже почти пустом, слушал удаляющиеся шаги Алины и понимал, что больше всего в этой истории меня пугает не ее любовь к другому мужчине. И не ее отказ. И даже не возможность того, что Константин жив.

Меня пугает, что теперь я сам хочу знать правду.

Потому что если она подтвердится, мне придется пересматривать не только свои планы на Алину. Мне придется пересматривать половину того мира, в котором я до сих пор жил так уверенно, будто он не может оказаться глубже и грязнее собственной красивой поверхности.

А я слишком хорошо знал себя, чтобы не понимать: после этого вечера я уже не смогу сделать вид, что ничего не произошло.

Глава 12

Арден

Утром я поехал к ней раньше, чем следовало бы.

Не потому, что не спал. Я спал. Плохо, коротко, с тем прерывистым, неглубоким сном, после которого тело встает, а разум еще какое-то время догоняет его с тяжелой злостью. Но все же спал. Не потому, что ночью успел что-то решить. Ничего я не решил. Скорее наоборот: чем дольше сидел у камина после ее отъезда, тем яснее понимал, что привычных решений у этой истории больше нет. И не потому, что ждал от утра чуда. Чудеса я вообще никогда не относил к числу надежных инструментов.

Я поехал потому, что не мог не поехать.

После вчерашнего лица Алины. После портрета. После слов о Константине. После той почти страшной уверенности, с которой она сказала, что он жив. После молчания Эйдана, слишком красноречивого, чтобы его можно было списать на усталость, возраст или врачебную осторожность. Мне нужно было увидеть их обоих. Не на балу, не в замке, не в пространстве, где все вокруг подчинено моему роду и моим правилам, а в их собственном утреннем порядке. Я уже начинал понимать, что именно в таких простых, незащищенных сценах правда выходит наружу быстрее всего.

Дом встретил меня тишиной. Не сонной, а живой. Той самой домашней тишиной, в которой уже кто-то встал, кто-то растопил плиту, кто-то открыл окно, кто-то прошел по коридору, громко топая. Я вошел без лишнего шума, и, пожалуй, только поэтому увидел то, что увидел.

Из кухни шел запах масла и кофе.

Я замедлил шаг еще прежде, чем осознал, почему именно. Потом услышал смех Алины — тихий, еще не развернувшийся в настоящий смех, а тот его ранний, почти сонный край, который женщина позволяет себе только там, где ей хорошо. Не вежливо. Не светски. По-настоящему.

Я остановился в дверях кухни и не вошел сразу.

Эйдан стоял у плиты спиной ко мне и жарил яичницу. Спокойно, привычно, без малейшей суеты, с той самой точностью в движениях, которая всегда отличала его и в лекарстве, и в еде, и, как выяснилось, в чем угодно, к чему он прикасался руками. Алина сидела за столом в домашнем платье, еще без той собранности, которую надевают на себя женщины, готовясь встречать день и людей. Волосы были заплетены наспех, несколько прядей выбились у висков, лицо после сна оставалось мягче обычного, и именно в этой утренней незащищенности она почему-то ударила по мне сильнее, чем накануне в бальном платье.

— И как я не заметила, — сказала она, смеясь уже чуть свободнее, — что вы готовите яичницу с Костей одинаково?

Эйдан не обернулся. Только чуть качнул сковородой, дождался нужного момента и уже после этого ответил:

— Потому что этому нехитрому искусству нас обоих учила одна и та же женщина. Его мать сначала научила меня, потом — его. Так что если вам нравится результат, благодарить нужно не меня.

Алина опустила взгляд и улыбнулась так, что у меня внутри неприятно сжалось что-то очень жесткое и очень глупое. Потому что эта улыбка была не про еду. Не про яичницу. Не даже про память о Косте. Это была улыбка человека, который вдруг находит в чужом мире маленький, бытовой, почти смешной мостик к любимому. И оттого становится легче дышать.

— Это уже даже не совпадение, — тихо сказала она. — Это какое-то издевательство надо мной.

— Нет, — спокойно отозвался Эйдан. — Скорее жизнь в кои-то веки решила не издеваться, а подкинуть вам что-то простое и человеческое.

Он выключил огонь, переложил яичницу на тарелку и только потом взял со стола чашку.

— И, дочка, — добавил он уже другим тоном, тем, который я никогда раньше у него не слышал, — я сделал тебе кофе. Как лекарь официально заявляю: одну чашку в день тебе можно.

Дочка.

Не леди. Не Алина. Не пациентка. Не невеста дракона по закону, не странствующая дева, не женщина, вокруг которой уже третий месяц сжимается целый клубок чужих интересов.

Дочка.

Я почувствовал, как во мне поднимается очень странное чувство. Не ревность — хотя и она тоже была бы объяснимой. И не просто раздражение. Что-то глубже, неприятнее. Почти бессилие человека, который внезапно видит то, чего не может купить, выстроить, назначить или вручить вместе с домом, именем и безопасностью. Простое тепло. Родство. Тот редкий домашний язык, на котором люди говорят друг с другом, когда между ними уже есть место не для роли, а для жизни.

Алина приняла чашку обеими руками, вдохнула запах и прикрыла глаза на секунду.

— Если вы и дальше будете так со мной обращаться, — сказала она, — я окончательно решу, что вы — лучший мужчина этого мира.

— Это было бы чересчур самонадеянно с моей стороны, — заметил Эйдан, ставя перед ней тарелку. — К тому же я уже слишком стар, чтобы пользоваться таким опасным титулом.

— Ничего не знаю, — пробормотала она. — Пока что счет явно в вашу пользу.

И вот тогда я вошел.

Не громко. Просто шагнул через порог, и этого оказалось достаточно. Алина первой подняла голову, увидела меня — и вся мягкость утра схлопнулась в ней не сразу, но заметно. Не в ледяную враждебность, нет. Хуже. В усталость. Ту самую тяжелую внутреннюю усталость, которая бывает у человека, когда он еще не начал спорить, а уже знает, что сейчас придется.

Она тяжело вздохнула.

Просто вздохнула. Без слов. Но, признаться, этот вздох сказал мне о моем появлении больше, чем сказала бы любая ее колкость.

Эйдан обернулся медленнее. И вот на его лице не было усталости. Там было нечто другое: спокойная, почти стариковская неприязнь, за которой больше не пряталось даже желание соблюдать видимость полной нейтральности. Я заметил это еще раньше, но сегодня разница стала очевидной. После вчерашнего лекарь перестал