Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

И дальше рассказала.

Про Сочи. Про вечер. Про бывший Дом культуры. Про красное платье. Про то, как искала партнера и уже почти собралась пригласить кого-нибудь сама, когда к ней подошел высокий темноволосый мужчина в черном костюме с бабочкой. Про то, как он протянул руку и спросил, потанцует ли она. Про первый танец. Про второй. Про третий. Про то, как он вел ее — слишком точно, слишком уверенно, слишком правильно, и от этого она сразу почувствовала, что пропадает.

Я слушал и понимал то, чего, возможно, не должен был понимать.

Константин и здесь, и там оставался собой.

Даже в танце.

Даже в способе смотреть на женщину.

Даже в умении не брать лишних слов, если все главное уже сказано ладонью на спине, взглядом, шагом, паузой между музыкой и дыханием.

Алина рассказывала о сережке, оставленной на столе, о побеге, о набережной, о том, как он нашел ее на следующий день и назвал Золушкой. Рассказывала без внешней слезливости, без попытки кого-то впечатлить глубиной чувства, и именно поэтому каждое ее слово ложилось тяжелее, чем если бы она плакала.

Потом — как они начали жить вместе. Не сразу, не по красивой книжной схеме, а как нормальные взрослые люди, которым сначала надо было понять, выдержат ли они реальность рядом друг с другом. Как он готовил ей завтраки. Как молчал в нужные моменты. Как умел быть рядом не громко, а точно. Как не пытался ее переделывать. Как с ним она впервые перестала быть удобной версией себя и стала просто собой.

Я не перебивал.

И не потому, что был великодушен. А потому, что слишком многое в этих словах било в меня тише и точнее, чем если бы она специально старалась ранить. Я уже слышал, как она говорит о нем. На прогулке. Во дворе. Но там это были ответы на мои вопросы. А сейчас это была уже целая жизнь. Их жизнь. Прожитая не в мечте, а в деталях — яичнице, танго, кофе, квартире, привычках, молчании, общем дыхании быта.

Эйдан слушал с лицом человека, которому одновременно больно и хорошо. Больно — потому что сын прожил целую жизнь без него. Хорошо — потому что прожил ее любимым.

Когда Алина замолчала, на кухне снова повисла тишина. На этот раз не ледяная. Густая. Человеческая. Слишком живая для меня.

И именно тогда Эйдан перевел взгляд на меня и произнес уже совсем иначе — сухо, собранно, без всякой попытки смягчить удар:

— Это все меняет, милорд.

Я ничего не ответил сразу. Просто смотрел на него.

— Алина не может стать вашей женой, — продолжил он. — Она — невеста Константина. Константин признан родом, признан аристократом, носит имя Валльтерис не по прихоти, а по праву крови. Следовательно, считаться с ним придется, даже если вам это неудобно.

Слова были безупречно точны. Почти юридически. Почти так, будто он заранее подготовил эту формулировку, чтобы однажды бросить ее мне в лицо без дрожи.

Во мне поднялось раздражение. Не вспышкой. Хуже. Медленным, горячим, тягучим подъемом, который всегда был для меня опаснее открытой злости.

— С чего вы оба вообще взяли, — спросил я очень ровно, — что он вернется в этот мир?

Алина посмотрела на меня так, будто перед ней внезапно заговорил человек, не дотягивающий даже до самых скромных ожиданий здравого смысла.

— Что?

— Он жил там годами, — продолжил я, не отрывая от нее взгляда. — Построил жизнь. Нашел вас. Остался. Возможно, его более чем устраивала та свобода, о которой вы сейчас так охотно говорите. Возможно, он не захочет возвращаться сюда. Возможно, он не посчитает нужным рвать свою новую жизнь ради этой старой. Возможно, — я чуть подался вперед, — он вообще выбрал не этот мир.

Я договорил и уже в следующую секунду понял, что сказал не то.

Потому что на лице Алины не мелькнуло ни страха, ни сомнения, ни боли. Только то самое спокойное, почти утомленное изумление, с которым очень умные люди смотрят на человека, только что сказавшего нечто настолько глупое, что даже спорить неудобно.

— Костя скоро придет, — сказала она.

Без нажима. Без красивого пафоса. Без дрожи.

Просто как факт.

И почему-то именно это выбило из меня почву сильнее, чем если бы она расплакалась или начала доказывать. Потому что в такой уверенности не было ни истерики, ни самоутешения. Она говорила так, как люди говорят о восходе солнца: можно злиться, можно отрицать, можно закрыть окна, но оно все равно будет.

Эйдан встал.

Спокойно. Без резких движений. Начал убирать посуду, как будто разговор не о моей будущей жене, не о пропавшем родственнике и не о том, что весь уклад последних месяцев сейчас на глазах разваливается к черту, а о погоде и необходимости освободить стол.

— Раз Алина — невеста Константина, — сказал он, собирая тарелки, — она переедет ко мне. Там дождется его. А потом они с Костей сыграют свадьбу.

Вот тогда внутри меня что-то лопнуло.

Не в голове даже. Глубже. В груди. Там, где жила моя драконья сдержанность, выучка, привычка сначала думать, потом действовать. Что-то темное, яростное и слишком древнее резко поднялось изнутри, будто все это время сидело под кожей, терпело, молчало, слушало, как трое людей спокойно распоряжаются моей жизнью, моей женщиной, моим будущим — а потом вдруг сорвалось с цепи.

Я почувствовал дракона раньше, чем осознал мысль.

Он не просто шевельнулся. Он метался во мне. Бился. Шипел. Рвал изнутри ребра, будто искал выход. В голове вспыхнуло только одно — не словами даже, а чистым огнем:

моя

Я встал так резко, что стул сзади скрипнул по полу.

Эйдан поднял голову. Алина тоже. На ее лице не было страха — только изумление и резкая, настороженная собранность. И это почему-то разозлило еще сильнее. Потому что в эту секунду весь мир вокруг как будто перестал иметь значение: кухня, кофе, яичница, род, Константин, право крови, все их доводы. Осталось только одно мучительное, звериное ощущение, что у меня пытаются отнять то, что уже принадлежит мне по праву внутреннего узнавания, по праву боли, по праву той самой невидимой отметины, которая, как я тогда еще не понимал, давно уже горела во мне.

— Алина принадлежит мне, — услышал я собственный голос.

Нет. Не услышал — почти прорычал.

На секунду кухня замерла. Совсем. Даже воздух.

Эйдан побледнел не от страха — от ярости. Настоящей, старой, человеческой ярости отца. Алина смотрела на меня так, будто перед ней вдруг сорвалась последняя маска и вместо человека она впервые