Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Когда она спросила: «Кто это?» — я не стал тянуть.

Наверное, в другой ситуации стоило бы. Смягчить. Подвести. Сначала выяснить, что именно она увидела, что заподозрила, насколько далека от истины. Но после того выражения на ее лице любая осторожность уже казалась не заботой, а трусостью. Поэтому я сказал правду сразу: Константин Валльтерис. Мой двоюродный брат.

А потом сделал то, что обычно делаю, когда не хочу показывать, что сказанное задевает и меня тоже: спрятался за сухой иронией.

Начал рассказывать о Константине так, как в роду рассказывали о нем давно — с этим привычным раздраженным уважением к человеку, который был слишком умен, слишком упрям и слишком неудобен для любой системы, внутри которой рос. Да, он был сыном Эйдана и женщины из побочной ветви Валльтерисов. Да, воспитывался при доме. Да, с юности считал местные порядки ниже своих нравственных стандартов. Да, имел редкий и крайне утомительный дар — заставлять окружающих чувствовать себя либо глупее, чем им нравилось бы. Я сказал все это почти с усмешкой, почти с издевкой, как будто речь шла о старом семейном анекдоте.

И почти сразу понял, что ошибся.

Потому что Алина слушала меня не как друга, которому открывают историю рода. Она слушала как женщина, которой каждое мое слово только возвращает дорогого человека обратно. Я видел это по тому, как менялось ее лицо. Не на внешнем уровне — там она, наоборот, становилась все спокойнее. Но я видел другое: под этим пугающим спокойствием в ней разгоралось узнавание. Не случайное. Не радостное даже. Почти болезненно нежное.

Когда она подошла к портрету и положила руку на раму, мне почему-то стало трудно дышать.

Не потому, что в этом жесте было что-то романтическое. Он был страшнее романтики. В нем было право. Тихое, безоговорочное право женщины касаться лица мужчины хотя бы через холст так, как никто посторонний не посмеет. И когда она сказала: «В этом весь мой Костя. Слишком добрый», — я впервые за весь вечер почувствовал не раздражение, не ревность, не досаду, а что-то гораздо хуже.

Поражение.

Не окончательное, нет. Но такое, которое входит внутрь не как удар извне, а как медленное осознание: ты все это время спорил не с фантазией, а с чем-то, что сильнее тебя уже по самому устройству.

Я попытался ее остановить, когда она развернулась к двери. Просто потому, что не мог отпустить эту минуту так легко. Не после ее взгляда, не после слов о Константине, не после того, как между моим прошлым и ее любовью вдруг безжалостно сомкнулся один и тот же человек. Но она уже приняла решение. Это я тоже увидел сразу. Походка, голос, то, как она перестала смотреть вокруг и стала смотреть только вперед.

Когда я сказал, что мы даже не танцевали, а она, насколько я знаю, любит танцевать, это была не попытка удержать ее балом. И не пустая мужская капризность. Я и сам понимал, что вечер уже мертв. Просто в этой фразе, как ни унизительно признавать, вдруг оказалось все: мой испорченный план, моя надежда, мое желание хотя бы один раз увидеть ее рядом не как чужую невесту чужого мужчины, а как женщину, которая на несколько минут все-таки идет со мной в одном ритме.

И она добила меня одним ответом.

Что танцевать она любит со своим женихом.

Не громко. Не зло. Без истерики. Именно поэтому больнее всего. Такие фразы не бросают, чтобы задеть. Их просто говорят, когда в них уже давно живут.

Я смотрел, как она уходит не по парадной лестнице, а через выход для слуг, и именно в этот момент окончательно понял: этот бал я проиграл еще до его начала. Не потому, что выбрал не ту музыку, не тот вечер, не тот момент. А потому, что привел ее в свой мир и снова ждал, что мир произведет нужное впечатление, вместо того чтобы хотя бы раз посмотреть на него ее глазами.

Для меня этот замок — сила, порядок, история рода. Для нее — золото, которое душит. Для меня бал — естественный язык власти. Для нее — клетка, где каждую секунду чужие глаза требуют объяснить, кто ты и почему имеешь право здесь стоять. Для меня Константин был неудобным родственником, вечным укором семейному порядку. Для нее — Костей. Человеком, которого она любит так, что даже портрет в чужой комнате выбивает у нее землю из-под ног.

И как бы мне ни хотелось упростить все до обычного мужского уязвления, дело уже давно не сводилось к самолюбию.

Когда она потребовала позвать Эйдана, я не стал препятствовать. Не из великодушия. Просто слишком ясно видел: если сейчас встану между ней и лекарем, то окончательно перестану быть для нее кем-либо, кроме очередной драконьей стены. А я и без того уже слишком много раз выбирал силу там, где нужно было простое понимание ситуации.

Я смотрел на Эйдана, когда он появился в проходе, и впервые за долгое время понял, насколько многое пропустил у себя под носом. Его лицо. Его взгляд на Алину. Та мгновенная тишина между ними, в которой оба уже знали, о чем будет следующий разговор. Он понял все почти без слов. А это значит, что слова и не были ему нужны.

Вот тогда мне стало по-настоящему холодно.

Не от мысли о Константине. Не от портрета. Не даже от того, что Алина уезжала с бала, который я так тщательно строил вокруг нее. Холод пришел от другого: они оба что-то знают. Или чувствуют. Или хотя бы давно стоят возле той правды, к которой я подошел только сегодня. Эйдан с его слишком аккуратным молчанием. Алина — с этой невозможной, бездоказательной уверенностью в живом человеке, пропавшем много лет назад.

И если Константин действительно не умер…

Я не договорил эту мысль даже внутри себя.

Потому, что она сразу тянула за собой следующую, еще более неприятную: сколько в моем собственном доме, в моем роде, в моей жизни было вещей, которые я принимал за установленный порядок только потому, что мне так было удобнее? Исчез. След оборвался. Семья смирилась. Портрет повесили. Историю уложили в рамку. Конец.

А если не конец?

А если все это время человек, которого я считал частью прошлого, был не мертв, а где-то между мирами, и именно поэтому в мою жизнь вошла женщина, которая смотрит на его лицо так, будто узнает его не