Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

робкой, нет. Но впечатленной. Замедлившейся. Вынужденной признать, что мир, который я ей предлагаю, больше, красивее и сильнее, чем она хотела бы думать. Вместо этого она в нем задыхалась.

Я представил ее дамам, как того требовало положение. Не унизил. Не выставил. Не назвал ни даром богов, ни находкой, ни чем-то еще, что могло бы усилить сплетни. Но и этого оказалось достаточно. Они пошли к ней почти сразу. Любопытные, вежливые, безжалостные в своей светской охоте на подробности.

Я наблюдал издали первые несколько минут. И с каждой секундой мне нравилось происходящее все меньше.

Не потому, что она держалась плохо. Наоборот. Слишком хорошо. Слишком красиво. Слишком сдержанно для женщины, которую бросили в незнакомое общество, где каждая вторая дама уже мысленно разложила ее по удобным полкам. Она отвечала ровно. Улыбалась. Ускользала от прямых вопросов. Не давала повода ни для жалости, ни для снисходительной победы. И именно поэтому я видел особенно ясно, чего ей это стоит.

Она хотела домой.

Не в мои покои. Не обратно в карету. Домой — туда, где нет этих люстр, этих шелков, этих слишком осторожных улыбок, за которыми скрывается жажда узнать, кто ты, откуда, на каком основании стоишь здесь и как скоро станешь частью чужой родовой истории.

Я понял это — и почувствовал такую досаду, какой не испытывал давно. Не на нее. На себя.

Потому что впервые за долгое время я увидел с пугающей ясностью: то, что для меня естественно, для нее может быть почти невыносимым. Все то, что я считал аргументом, на самом деле работало против меня. Богатство не манило ее. Пышность не впечатляла. Порядок не успокаивал. Величие замка не обещало защиту. Оно давило.

А потом она исчезла. Не демонстративно. Не так, чтобы зал ахнул и повернул головы. Умно. Тихо. Как человек, который слишком долго учился не устраивать сцен там, где можно просто исчезнуть.

Я заметил это не сразу. Несколько минут был занят разговором, от которого нельзя было уклониться без потери лица. Потом посмотрел туда, где она стояла, — и увидел только пустоту, несколько дам, уже потерявших добычу, и Эйдана, который тоже, кажется, понял все с секундной задержкой.

Сначала я почувствовал раздражение. Потом — тревогу.

Не потому, что с ней непременно должно было что-то случиться. В моем доме. Под моей охраной. На балу, где каждый коридор мне известен лучше, чем собственные мысли в особенно плохую ночь. Нет. Тревога была другого рода. Более унизительная. Я слишком хорошо знал, почему она ушла.

Не потому, что устала. Не потому, что испугалась. Потому, что этот вечер, на который я возлагал слишком много, оказался для нее испытанием, а не соблазном. И вот это рушило во мне что-то куда сильнее, чем ее прежние отказы.

Потому что раньше я еще мог думать: время. Привыкание. Новая жизнь. Постепенное осознание того, что рядом со мной ей будет лучше, чем в воюющем с реальностью упрямстве.

А теперь?

Теперь я впервые всерьез допустил мысль, от которой стало почти физически холодно: а что, если мой мир действительно не может дать ей ничего из того, что ей нужно? Что, если все, чем я привык гордиться, в ее глазах не сокровище, а тяжесть? Что, если не она должна дорасти до моего замка, а я просто слишком долго не понимал, насколько чужим и жестким он выглядит со стороны?

Я стоял среди золота, света и музыки — в центре дома, где каждая вещь подчинялась моей воле, — и чувствовал себя человеком, у которого вдруг выбили из рук главный аргумент.

Мне нужно было ее найти и поговорить откровенно. Наконец расставить все точки над i и спросить, чего хочет она, на самом деле. И больше всего я боляся, что она ответит «я хочу, чтобы вы оставили меня в покое, Арден».

Глава 11

Алина

Я в ужасе села в ближайшее кресло. Не аккуратно, не плавно, не так, как садятся воспитанные женщины в дорогих платьях в дорогих комнатах дорогих замков. Я просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма. И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.

Лицо было Костиным. Не похожее. Не «что-то есть». Не «можно перепутать в сумерках». Нет. Это был Костя. Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я сидела и не могла заставить себя даже моргнуть нормально. В глаза будто песка насыпали, дыхание стало тяжелым, а сердце слишком быстро колотилось, но все это казалось несущественным по сравнению с одним простым фактом: Костя был здесь. Был в этом мире. Не в моих воспоминаниях, не в моем сне, не в той тонкой невозможной ниточке, которую я иногда чувствовала между нами по ночам, а здесь. Настолько здесь, что его портрет висел в замке Ардена среди старых рам, дорогих тканей и чужой родовой памяти.

Я заставила себя подняться. Медленно, с внутренней осторожностью, будто подходила к обрыву, прекрасно понимая, что назад после этого уже не выйду прежней. Подошла ближе. Почти вплотную.

Золотая рама была тяжелой, вычурной, с резьбой по углам и тем высокомерным вкусом к богатству, который так любят все местные сильные мира сего. На темном фоне его лицо выступало еще резче. Чужой костюм — явно дорогой, с вышивкой у воротника и плеч, темная ткань, застегнутая под горло, знак на груди, которого я не понимала, но который наверняка значил здесь больше, чем любая подпись. И все равно никакая одежда не могла скрыть главного. Это был Костя. Мой Костя. Тот, кого я целовала в сонные щеки по утрам, тот, кто делал мне яичницу, тот, кто находил меня даже тогда, когда я сама сбегала от него по-идиотски, оставив сережку на столе.

Под рамой была табличка.

Я опустила взгляд и сначала не смогла прочитать ни слова. Буквы поплыли, дернулись, будто сами не хотели складываться в смысл. Я моргнула, вдохнула глубже, прижала ладонь к животу — чисто инстинктивно, как будто мне срочно нужно было за что-то внутри себя ухватиться, — и заставила себя прочитать снова.

Константин Валльтерис.

Мир не