Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Потому что до этой секунды у меня еще оставалось пространство для безумных, но все-таки более мягких объяснений. Что мне показалось. Что портрет похож. Что здесь просто существует мужчина с лицом, от которого у меня по случайному совпадению должно остановиться сердце. Что, в конце концов, я переутомилась, переволновалась, натанцевалась, нанюхалась золота и местных духов и теперь мозг решил надо мной особенно изощренно поиздеваться. Но имя добило все. Не оставило ни щели, ни возможности отмахнуться.

Константин.

Не Кай. Не Дарен. Не какой-нибудь местный Лоран, безобразно похожий на земного мужчину моей жизни. Константин. И фамилия — Валльтерис. Та самая. Драконья. Родовитая. Замковая. Проклятая.

Я медленно села обратно, на этот раз уже осознанно. Потому что стоять рядом с этой правдой было невозможно. Слишком близко, слишком резко, слишком много сразу. В голове, как назло, начали вспыхивать все последние дни разом. Лицо Эйдана, когда он жарил яичницу. Его голос. Его мягкость. То, как он смотрел на меня иногда — не просто с жалостью, не просто с добротой, а с чем-то странным, слишком личным, слишком глубоким. Его сын. Сын, который живет в другом государстве. Сын, о котором он говорил так, будто давно научился жить с болью, но не перестал ждать.

Сын.

Меня прошиб холод. Такой сильный, что под лопатками будто расползся лед.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я стиснула пальцы на подлокотнике кресла и снова подняла взгляд на портрет. Лицо оставалось тем же. Упрямым. Спокойным. До невозможного знакомым. Я вдруг вспомнила, как Костя молчал, когда долго о чем-то думал, и у него становилось именно такое выражение глаз — собранное, чуть тяжелое, как будто он уже принял решение, просто еще не считал нужным озвучивать его миру. Даже художник поймал эту черту. Даже здесь, в другом мире, на чужом холсте, Костя остался Костей.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту. Десять. Полчаса. Время расползлось, потеряло форму. За дверью где-то далеко продолжал жить бал: музыка, смех, голоса, шаги. Но все это происходило как будто не здесь, а где-то в другом слое реальности, не имеющем ко мне никакого отношения. В моей реальности были только портрет, имя и страшная, ледяная мысль, которая уже почти сложилась, но я еще не давала ей прозвучать до конца.

Дверь открылась тихо. Я даже не вздрогнула. Просто резко подняла голову и увидела Ардена. Он вошел не так, как до этого врывался ко мне в комнату дома — уверенно, как хозяин пространства. Здесь он замер на пороге почти сразу. Сначала посмотрел на меня. Потом на портрет. Потом снова на меня, и в его лице мелькнуло быстрое, почти незаметное удивление человека, который явно ожидал увидеть меня где угодно — в бальной зале, на лестнице, в саду, — но не здесь. И уж точно не в таком виде: сидящей в кресле, бледной, неподвижной и смотрящей на стену так, будто весь остальной мир сейчас не стоит даже одной лишней мысли.

— Почему вы сидите здесь одна? — спросил он после короткой паузы. — Вас искали внизу.

Голос у него был ровный, но я уже слишком хорошо знала Ардена, чтобы не услышать этой ровной настороженности. Он понял, что дело не в дамах, не в духоте, не в усталости от бала. Понял почти сразу, просто еще не знал, во что именно уперся.

Я медленно поднялась. Не потому, что вдруг захотела выглядеть сильнее в его глазах. Просто сидеть рядом с этим портретом и говорить снизу вверх было невозможно. Слишком много унижения для одного вечера.

— Кто это? — спросила я.

Он проследил за моим взглядом. Посмотрел на портрет так, как смотрят на давно привычную вещь, которая много лет висит на стене и уже перестала восприниматься как нечто живое. И только после этого чуть качнул головой.

— Не ожидал, что именно этот портрет так вас заинтересует, — произнес он.

Я ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на него, и, видимо, что-то в моем лице все-таки подсказало ему, что сейчас лучше не растягивать удовольствие собственной загадочностью.

— Это Константин Валльтерис, — сказал Арден. — Мой двоюродный брат.

Слова ударили ровно туда, куда и должны были. Но я не шелохнулась. Даже не моргнула. Просто еще сильнее вцепилась взглядом в его лицо, будто одним этим могла заставить его говорить дальше.

Арден, к моему удивлению, не стал делать вид, что не понимает, чего я жду. Подошел ближе, остановился рядом с портретом, но не слишком. И заговорил уже спокойнее, почти с той легкой отстраненностью, которая появляется у людей, рассказывающих старую семейную историю, давно уложенную в удобные слова.

— Его мать была из побочной, но признанной ветви Валльтерисов. Отец — Эйдан. Это вы, как я понимаю, уже и сами успели связать, ведь они довольно похожи. Константин рос при доме, получил воспитание, образование, все, что положено человеку его крови. Был умен, талантлив, слишком независим и, если уж говорить честно, с юности имел раздражающую привычку считать себя самым нравственно одаренным существом в радиусе нескольких земель.

Он говорил почти ровно, но в уголках его рта вдруг мелькнула тень усмешки. Не доброй. Скорее той сухой драконьей иронии, которой мужчины его склада прикрывают старое раздражение.

— У него было множество… принципов, — продолжил Арден. — Он не принимал порядки этого мира, не принимал устройства рода, не принимал обязанностей, которые следуют из крови и имени. Особенно его занимали вопросы свободы, справедливости и того, как именно окружающие должны жить, чтобы не вызывать у него нравственного неудобства. Очень утомительное качество в родственнике, если уж говорить откровенно.

Я слушала его и чувствовала, как внутри все дрожит. Не от боли уже. От страшной, почти невыносимой нежности. Потому что каждое следующее слово, вместо того чтобы делать этого Константина Валльтериса кем-то другим, только сильнее возвращало мне моего Костю.

Слишком независим. Слишком умен. Слишком принципиален. Не принимал порядки. Не умел молчать там, где считал что-то неправильным. Да господи, в этом же весь он!

Арден, видимо, заметил, как изменилось мое лицо, но все равно договорил — уже с едва заметной, почти жесткой насмешкой:

— В конце концов мой двоюродный брат настолько не смог примириться с тем, что мир не обязан строиться под его представления о добре, что однажды просто исчез. Ушел. Оборвал все связи. И, как видите, оставил после себя только портрет, семейное раздражение и несколько весьма утомительных легенд.

Я шагнула к портрету прежде, чем успела подумать, как это выглядит со стороны. Просто подошла почти вплотную и подняла руку. Пальцы