Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

И хуже всего было то, что часть меня в эту секунду действительно хотела быть только им.

Хотела смести со стола чашки. Хотела вцепиться в этот нелепый разговор и разорвать его на клочья. Хотела уничтожить саму мысль о том, что ее можно увезти от меня, отдать другому дому, другому мужчине, другому будущему.

В голове дракон уже не говорил — кричал.

А я стоял посреди кухни, стиснув пальцы до боли, и чувствовал, как теряю рассудок не в красивом литературном смысле, а в самом грязном и страшном: когда разум еще слышит, что происходит, но уже не управляет тем, что поднимается изнутри.

И только какая-то последняя человеческая часть меня все еще понимала, что если я сейчас скажу еще хоть слово, назад дороги уже не будет.

Эйдан застыл с тарелкой в руке всего на одно мгновение. А потом его лицо исказилось так резко, так зло, что я почти физически почувствовал, как в комнате меняется воздух. Не от страха. От ярости, которую старый лекарь обычно держал под таким количеством разума и выдержки, что о ней легко было забыть.

Он медленно поставил тарелку на стол.

Очень аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который сейчас готов был, кажется, этой самой тарелкой разбить мне голову.

— Вот оно что, — произнес он сквозь зубы. — Я-то думал, вы просто ослепли от собственного упрямства, милорд. А у вас, оказывается, метка истинности заговорила.

Последние слова он почти выплюнул.

Алина резко перевела взгляд с него на меня. На лице у нее мелькнуло не понимание даже, а отвращение человека, который вдруг услышал еще одну местную драконью прелесть и уже заранее уверен, что ничего хорошего за ней не стоит.

Я молчал.

Не потому, что не понял. Понял слишком хорошо. Именно в эту секунду, под этим взглядом, под этим словом, под этим огнем, который все еще метался внутри меня, — понял. Все последние недели, все это невозможное внутреннее притяжение, эта злобная боль от одной мысли, что она уйдет, это желание не просто добиться, а удержать, спрятать, закрыть собой, присвоить миру и себе. Это было не только мое чувство. Не только мой выбор. Во мне действительно поднялась метка. А я даже не думал об этом… Не думал даже о такой возможности.

Эйдан шагнул вперед. Ненамного. Но теперь в нем уже не было никакой мягкости, никакой старческой сдержанности.

— Метка истинности — весомый довод, — сказал он сухо, глядя только на меня. — Очень весомый. Для дракона. Но это, милорд, не приговор миру и не окончательное решение за женщину.

Я по-прежнему молчал, а он продолжал, уже почти с жестокой отчетливостью, будто хотел вбить каждое слово мне под кожу.

— Если она проявилась у вас к Алине, это еще не значит, что у Алины она проявится к вам. Совсем не значит. Метка не делает союз взаимным по щелчку пальцев. Не превращает чужую волю в вашу собственность. Не отменяет того, кого женщина любит. И уж точно не дает вам права рычать, что она вам принадлежит, как будто речь идет о куске земли или фамильном кубке.

Алина очень медленно поднялась.

Она ничего не говорила. Просто смотрела на меня. И в ее взгляде уже не было даже утренней усталости. Там была ледяная, почти оскорбленная ясность.

— Более того, — сказал Эйдан, и голос его стал тише, а потому еще опаснее, — метка исчезнет. Как только Алина выйдет замуж за Константина, все закончится. Для вас. Быстро и окончательно. Так что не советую вам принимать ее за священное право на женщину, которая и без того ясно сказала, кого ждет.

Эти слова ударили сильнее, чем должны были.

Не потому, что я не понимал их разумом. Понимал. Конечно понимал. Метка — не цепь на шее женщины. Не клеймо на ее судьбе. Не гарантия взаимности. Я знал это с детства. Все драконы знают. Именно поэтому столь многие боятся ее не меньше, чем жаждут: потому что она не дает власти, она дает уязвимость. Не обещает обладания — обещает зависимость от чужого выбора.

И все же услышать это сейчас, в лицо, рядом с Алиной, рядом с Эйданом, под запах кофе и яичницы, под тихий утренний свет, было почти невыносимо.

Потому что где-то глубже знания все еще билось то дикое, темное, звериное: нет.

Нет, она не должна уходить.

Нет, она не должна становиться женой другого.

Нет, не Константину, не после того, как я уже…

Я резко оборвал мысль. Сам. Из последних остатков рассудка. Потому что именно тут начиналась та бездна, в которую дракон проваливается быстрее человека: когда желание удержать превращается в готовность оправдать что угодно.

Алина первой нарушила тишину.

— То есть, — сказала она очень спокойно, слишком спокойно, — теперь у меня есть еще и драконья метка, которую я не просила, не выбирала и о которой мне, конечно, собирались сообщить в самый удобный момент?

Эйдан отвел взгляд от меня и сразу смягчился. Не совсем. Просто эта ярость уже была не для нее.

— Нет, — ответил он. — У тебя ее может и не быть вовсе. И, скорее всего, не будет.

— Прекрасно, — сказала она. — Значит, это только его личная проблема.

Личная проблема.

Удивительно, как два простых слова могут резать сильнее ножа.

Я посмотрел на нее. Она стояла у стола, одна ладонь легла на живот — уже привычно, бессознательно, — и в этой позе было все: усталость, защита, собранность, отстранение от меня. Не страх. Не жалость. Холодная решимость не позволить ни моей крови, ни моей метке, ни моему миру еще раз назвать ее своей.

Эйдан тоже это видел. И потому заговорил уже ровнее, но не мягче:

— Теперь, полагаю, все окончательно ясно. Алина переедет ко мне сегодня же. Чем дальше она будет от вас, милорд, тем спокойнее для всех.

Вот это наконец вернуло мне голос.

— Нет, — сказал я.

Слово прозвучало тихо. Но в тишине кухни оно легло тяжело.

Эйдан прищурился.

— Нет? — переспросил он. — На каком основании?

У меня в голове все еще гудело. Дракон не замолчал — просто отступил на шаг, оставив после себя горечь и яростное дрожание под ребрами. И именно поэтому я ответил не сразу. Мне понадобилось несколько ударов сердца, чтобы вытащить из себя не зверя, а человека.

— На том основании, — произнес я медленно, — что сейчас я не доверяю самому себе настолько, чтобы делать еще хоть один шаг сгоряча. И не доверяю вам