Этот клинок наш - Шалини Абейсекара

Твой.

Он приподнял ее подбородок, и пальцы на щеке сжались сильнее, когда ее дыхание сорвалось.

— Я был… счастлив. — Он произнес это с удивлением человека, для которого это слово в новинку. — С той самой ночи, когда ты переступила порог башни Аоран. Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Она провела языком по пересохшим губам. Его большой палец повторил это движение.

— Почему это должно закончиться?

— Ты…

— Уйдешь? Ты уже вынес мне приговор и сам же осудил? — Она скомкала в кулаке его испачканную сажей мантию, притягивая его ближе. — По крайней мере, позволь мне выступить в свою защиту.

Его глаза блеснули:

— Ты не на скамье подсудимых.

— Значит, на ней ты? — Ноющая волна тепла разлилась по телу, просачиваясь вплоть до кончиков пальцев. Она ослабла хватку на его одежде, чтобы прижать ладонь к его груди. — И ты уже признал себя виновным? Или решил за меня, что я сделаю это?

Его тяжелый выдох выдал ее правоту: аргумент попал точно в цель. Широкие пальцы скользнули поверх ее ладони, раздвигая хватку так, чтобы они могли переплести пальцы. Каждая косточка в ее теле умоляла шагнуть ближе.

Разомкнув пальцы, она отступила назад:

— Я твоя, — прошептала она. — Дай мне знать, когда решишь в это поверить.

Сдерживая слезы, она толкнула дверь в соседнюю купальню, сорвала с себя покрытую кровью и пылью одежду и погрузилась в гранитную ванну. Она любила его. Она жаждала его. Но ей было недостаточно владеть его сердцем, если он сам сомневался в том, что завладел ее.

— Мы с Ночео не так уж сильно отличаемся.

Она замерла с влажной ладонью у лица.

— Одиннадцать лет назад поместье Клана Кадер было моим домом. — Кадра мерил шагами спальню. — Мне нравилось держаться ближе к комнатам слуги. Остальные были настроены не сближаться с ними, так что у меня было столько тишины, сколько я хотел.

— Остальные?

Взгляд Кадры ушел куда-то вдаль, словно он смотрел на самый край света.

— Мои братья и сестры. В то время Клевисин был таким же могущественным магом молний, как Верховный Маг до Аэлиуса. Но он не любил рисковать. Он предпочитал преступный мир управлению наверху. Ему нравилось создавать династию, правящую из тени. А женщин находить для него труда не составляло.

Понимание накатило волной.

— Ночео — твой сводный брат.

Он кивнул, расстегивая мантию.

— Старший из оставшихся в живых. Были и другие, старше и младше, но Клевисин был суровым наставником. Выживали не все.

Жар запекся за глазами, и она выдохнула сдавленно:

— Вы с Ночео выжили.

— Я унаследовал силу Клевисина, да с лихвой. У Ночео не было способностей к молниям, но его голос уже в детстве достигал Седьмого ранга. Чтобы противостоять Внушению, требуется немало сил. Это делало его чрезвычайно полезным для дел Клана. Сбыт наркотиков — сначала блейзлифа. Женщины для Клевисина.

Она смутно осознавала, что до красноты растирает себе кожу мочалкой.

— Ты тоже этим занимался? — прошептала она.

Его пальцы замерли на пуговицах.

— Склонность к пролитию крови и скудное раскаяние после этого делали меня лучшим кандидатом для силовой работы. — Темный взгляд, которым он одарил ее, не оставлял сомнений в том, что именно это значило.

Пытки и устранение врагов Клана. Его последний контакт с ними был одиннадцать лет назад. Ему тогда едва исполнилось тринадцать.

— Я устроил нападение на поместье одиннадцать лет назад. Далвия сообщила Клевисину о моих планах побега, и он загнал меня в угол. Я ответил. Он, поместье и всё, что в нем было, сгорели.

Она сглотнула:

— Почему ты не забрал с собой Ночео или Далвию?

— На то были причины. — Темная ярость, пробившаяся во взгляде Кадры, говорила о том, что история эта была гадкой. — Я ожидал, что он будет искать мести, но спустя одиннадцать лет потерял бдительность.

— На твоем месте любой бы потерял, — пробормотала она. — Но почему Далвия во всем этом замешана? Она совсем не выглядит кровожадной, и до сих пор вела себя так, будто ее может испугать любой сильный порыв ветра.

— Она считает, что, убив Клевисина, я лишил ее и Ночео защиты в городе хищников, — жестко ответил он.

— Но какой толк цепляться за столь мерзкую силу, которая тебе даже не принадлежит?

— Потому что с ней она чувствовала себя в безопасности.

Пока она переваривала эту простую и горькую правду, Кадра сбросил мантию, и перекат его мускулистого тела заставил ее пульс забиться в бешеном ритме. В его движениях всегда сквозила природная элегантность, ни единого лишнего жеста. Горло жгло. Он бывший аристократ. В конце концов, их прошлое не имело ничего общего.

Она поняла, что произнесла это вслух, когда его глаза метнулись к ней, а суровость пробила лед в их глубине. Он резко наклонился над умывальником, почти вслепую выполняя привычные движения, и тут она увидела это. Поняла, каково это — видеть его испуганным.

Ох.

Когда она вышла из ванны, он почти не смотрел на нее, словно готовясь к войне — об этом свидетельствовало свирепое выражение его лица. Пока он приводил себя в порядок, она завернулась в один из банных халатов из шкафа, все еще находясь в оцепенении. Она позволила собственным комплексом встать на пути к истине. Он действительно думал, что я уйду.

Его прошлое было мрачным, но едва ли темнее того, что она успела вообразить за время недолгого пребывания в Комисе, да и она давно знала, что руки Кадры обагрены кровью. И всё же это было не то, что он скрывал от нее. Было что-то еще. Что-то, из-за чего он с самого начала избегал этой темы. Она видела это по напряжению, сковавшему его мускулистую спину, когда он вышел из ванной и накинул халат. С грацией, не требующей усилий, он опустился в кресло у кровати, а темные пряди упали ему на лоб. Она гадала, как он выглядел тогда, в те годы.

— Думаю, моя юная версия нашла бы тебя весьма симпатичным в тринадцать лет, — задумчиво произнесла она.

Пальцы Кадры опустились от суровой линии губ. Он моргнул, когда она подошла к нему и опустилась на колени, прижившись щекой к бархатистой ткани у него на коленях.

Задрав голову, она грустно улыбнулась:

— Ты был едва ли ребенком, Кадра. Умным ребенком, вне всяких сомнений, но ребенком, которого заставили принимать взрослые решения.

Он тяжело выдохнул. Мозолистая ладонь легла ей на волосы, погладив их с захватывающей дух нежностью и странной окончательностью, прежде чем отпустить. Так, будто его следующие слова могли безвозвратно все изменить. Страх вплелся в