Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Сквозняк.

— Зато можно держать огонь отдельно и не тащить грязь к детям.

— Там хранят шерсть.

— Хранили. Теперь будут хранить людей с дырками.

Ингрид кивнула.

— Я возьму женщин.

— Они вас послушают?

Она посмотрела на меня чуть холоднее.

— Меня всю жизнь учили делать так, чтобы слушали.

— Отлично. Тогда начните с чистой ткани. Любой. Полотно, рубахи, нижние края покрывал. Но без гнили и грязи.

— Мои ткани тоже?

— Особенно ваши. Красивыми повязками люди умирают так же, как некрасивыми, но если они чистые — медленнее.

На этот раз она почти улыбнулась.

— Ты умеешь просить так, будто грабишь.

— Работа такая.

Мы спустились к дому.

Двор был похож на разворошённый муравейник, если бы муравьи были в саже, с топорами и паническим отношением к зерну. Возле склада мужчины всё ещё заливали тлеющие балки. Возле святилища остались только чёрные рёбра стен и запах смолы. Огонь съел почти всё, что Хравн не успел спрятать.

Или всё, что кто-то не хотел дать нам найти.

Я поймала себя на мысли, что не хочу думать.

Это было редкое, почти роскошное состояние: не расследовать, не вспоминать сны Лив, не искать руку с серебряным кольцом. Просто расставить лавки, кипятить воду, сортировать ткани, готовить место для крови, которая скоро придёт с моря.

Хозяйственный навес у южной стены продувало ветром, но крыша держалась. Внутри пахло шерстью, сыростью и мышами. Мыши, надеюсь, были не против временного медицинского захвата.

— Всё наружу, — сказала я. — Грязные шкуры отдельно. Чистое на верхнюю лавку. Воду сюда. Огонь там, не ближе. Дым должен уходить, а не ложиться людям в лицо.

Аста уже несла ведро.

Лицо у неё было чёрное от сажи, глаза красные.

— Ты сама дышишь как старый козёл.

— Спасибо за наблюдение.

— Сядь.

— Позже.

— Ты всем так говоришь.

— Потому что все постоянно хотят, чтобы я села в самый неподходящий момент.

Руна протиснулась мимо с охапкой ткани.

— Я могу резать?

— Можешь. Полосы в ширину вот так. Не зубами. Ножом. И пальцы оставь при себе.

— Я не маленькая.

— Все так говорят перед тем, как отрезать палец.

Коль, проходивший мимо с топором, услышал и рявкнул:

— Руна!

— Я не отрежу!

— Вот и не отрежь!

Он исчез дальше, а девочка закатила глаза.

— Он думает, я совсем дурная.

— Он думает, что если будет думать за тебя достаточно громко, мир станет безопаснее.

Руна замолчала.

Потом тихо спросила:

— А становится?

Я посмотрела на неё.

На её тонкие руки, грязную щёку, упрямый подбородок.

— Нет. Но иногда от этого теплее.

Она задумалась.

И начала резать ткань.

Ингрид пришла с двумя женщинами и целым ворохом полотна.

Дорогого.

Очень дорогого.

Белого, тонкого, почти гладкого. В моём мире я бы назвала это хорошим бельём. Здесь — богатством, которое берегут на приданое, роды или похороны.

— Это ваше? — спросила я.

— Было.

— Хакон знает?

— Узнает, когда будет поздно.

— Неплохая стратегия.

— Я учусь у тебя.

Она положила ткань на лавку.

Женщины за её спиной переглянулись. Они не понимали, почему южная невеста ярла отдаёт приданое на раны людей, которые ещё вчера шептались о ведьме.

Я понимала.

Не полностью.

Но достаточно.

Ингрид тоже выбирала место в этом доме.

Не через Эйрика.

Через дело.

— Спасибо, — сказала я.

Она коротко кивнула.

— Не привыкай.

— Гудрун уже занимала эту фразу.

— Значит, она мудрая женщина.

— Скажите ей это сами. Я хочу посмотреть, как она испугается.

Ингрид впервые улыбнулась по-настоящему.

На один миг.

Потом снаружи ударил рог.

Все замерли.

Один долгий звук.

Потом второй.

Свейн.

— Они ближе, — сказала Ингрид.

— Да.

Мне сразу стало холодно.

Я вышла из навеса.

На берегу уже строились люди Эйрика. Щиты, копья, луки. В огне и тумане они казались не воинами, а тенями, которые сами решили, что имеют форму. Эйрик стоял впереди, рядом Бьёрн. Сколль бегал между людьми, рыча на море.

Хальвдана не было видно.

Хорошо.

Ребёнок должен быть в доме.

Наследник, конечно, будет ненавидеть это.

Но живой наследник может ненавидеть сколько угодно.

Гудрун подошла ко мне сзади.

— Ткани готовы?

— Почти. Вода греется. Ожоги обработаем в доме. Раненых — сюда. Мёртвых…

Я запнулась.

Гудрун договорила:

— Мёртвых позже.

Да.

Позже.

Как будто смерть можно поставить в очередь.

— Запасы? — спросила я.

Она посмотрела на склад.

— Плохо.

— Насколько?

— Если рыба цела и Хакон не уведёт свои корабли с зерном — доживём. Если уведёт — будем считать каждый рот.

Каждый рот.

Я подумала о Хельге. О Руне. Об Асте. О Хальвдане. О стариках у очага. О раненых, которым нужно будет есть, чтобы выжить.

Пожар оказался умнее меча.

Меч убивает одного.

Голод убивает всех, но медленно, чтобы успели испугаться.

— Гудрун, — сказала я. — Если начнутся раненые, мне нужна еда для них. Бульон, вода, слабая похлёбка. Не сразу, но потом.

— Я знаю.

— И ещё. Если люди начнут говорить, что больных и раненых нечем кормить…

— Я знаю.

Она смотрела на море.

— Дом принимает только тех, кто держит его стены, когда они падают.

Я повернулась к ней.

Эта фраза вошла тихо, но попала глубоко.

— Вы это к чему?

— К тому, что сегодня стены падают.

Она ушла раньше, чем я нашла ответ.

С моря донёсся первый крик.

Не наш.

Чужой.

Потом стук дерева о камень.

Корабли входили в нижнюю бухту под прикрытием тумана. Не все. Один точно. Может, два. Остальные держались дальше. Эйрик что-то крикнул, и лучники подняли луки.

Я видела плохо.

Туман, дым, огонь после пожара, ночь. Всё смешалось.

А потом первая стрела прилетела в щит у нижнего прохода.

Глухо.

Буднично.

Как будто кто-то постучал в дверь.

Следом полетели другие.

Люди закричали.

Щиты сомкнулись.

Сколль зарычал так, что у меня кожа на спине поднялась.

— Вара! — крикнула Аста из навеса.

Я побежала обратно.

Первого раненого принесли через несколько минут.

Молодой парень, стрела в бедре. Орал так, будто убивают не его ногу, а всю его родословную до седьмого колена.

— На лавку! — сказала я. — Не тянуть стрелу! Кто тянул? Кто, я спрашиваю?!

Двое мужчин виновато переглянулись.

— Она