Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

— сказала сразу.

— Той, что была внутри.

Силья кашлянула.

С трудом сглотнула.

— Марта… — выдохнула. — Старшая по белью на верхнем уровне.

Но… она не сама…

Она всегда только передавала…

Через Ревну…

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Вот и первая живая нитка.

— Где Ревна? — спросила я.

Силья покачала головой.

Слабо.

Почти бессильно.

— Не знаю…

Но после вашего разговора с леди… — она закашлялась снова, — после разговора… Эйлера велела мне молчать и ждать.

А потом Марта пришла…

Сказала, что меня переводят вниз…

Дала платок…

Пахло мятой…

Конечно.

Мята.

Все дороги у этих женщин пахли одинаково.

Чисто.

Спокойно.

Почти заботливо.

Пока тебя не начинают выносить в бельевой корзине.

— Ты знала про ребенка? — спросила я.

Силья замерла.

Не телом.

Взглядом.

Потом очень медленно, почти незаметно, кивнула.

У меня внутри все стало белым.

Почти как в тот миг, когда лед поднимался щитом.

— Насколько?

— Не все… — прошептала она. — Только что была “маленькая ценная ноша”…

Что ее нельзя держать рядом с севером…

Что ткани и молчание — самые безопасные руки…

Я встала.

Очень медленно.

Чтобы не убить никого прямо сейчас.

Дракон смотрел на Силью, и в его лице уже почти не осталось человека.

Только воля, за которой кипела такая ярость, что даже я чувствовала ее как жар.

И вот здесь снова сошлись в одной точке все самые плохие вещи этого дня:

моя ярость,

его ярость,

Силья как живая улика,

Марта как ускользнувшая нитка,

Ревна как центр старой паутины,

и ревность, которая уже не была только мужской тенью.

Она стала частью этого огня.

Потому что, кажется, любое мое движение в опасность он теперь воспринимал как личный вызов не только врагу, но и себе.

Плохо.

Очень плохо.

Я повернулась к нему.

— Ты ничего ей не сделаешь.

— Пока нет, — сказал он глухо.

— Не “пока”.

Вообще.

Она наша дорога.

— Я знаю.

— Нет. — Я шагнула ближе. — Сейчас в тебе слишком много другого, чтобы я верила просто словам.

Скажи нормально.

Он посмотрел мне в лицо.

Прямо.

Тяжело.

— Я не трону ее, — сказал наконец. — Потому что она может вывести к Ревне.

И потому что если я сейчас начну убивать всех, кто прикасался к этой сети, ты перестанешь видеть во мне союзника.

Очень.

Очень честно.

И именно поэтому я кивнула.

— Хорошо.

Торвальд уже отдавал распоряжения людям: перекрыть бельевые уровни, взять Марту по приметам, проверить все служебные проходы, ни одну прачку не выпускать без досмотра. Морвейн появилась через минуту после основного шума, и, увидев Силью живой, сразу поняла, насколько близко все было к поздно.

— Внутреннюю комнату для допроса, — сказала я. — Теплую. Без цепей.

Лекаря.

И никого из западного крыла.

— Да, ваше величество.

Силью увели.

Огонь в кладовой уже добили окончательно. По полу тянулась мокрая сажа, на стенах висел белесый пар. Слуги и стража старались не смотреть на меня слишком явно, но я чувствовала каждый взгляд.

Они видели:

королева пришла.

из огня вытащили женщину.

сеть дрогнула.

западное крыло снова пахнет не властью, а страхом.

Очень хорошо.

Когда основной шум стал стихать, я вышла в боковую галерею, чтобы наконец вдохнуть воздух без дыма.

Он пошел за мной.

Разумеется.

Некоторое время мы стояли молча у окна. Снаружи снег падал так мягко, будто в этом мире не горели кладовые и не перевозили детей как товар.

— Ты назвала это ревностью, — сказал он вдруг.

Я не повернула головы.

— А что, есть версия красивее?

— Нет.

Вот это уже что-то.

Я медленно посмотрела на него.

— Тогда зачем ты сейчас об этом говоришь?

Он оперся ладонью о холодный камень под окном.

— Потому что сегодня понял одну вещь.

Она опасна не сама по себе.

Опасно то, что рядом с ней я начинаю думать не о ходе, а о том, как не подпустить никого слишком близко к тебе.

Даже если этот “никто” полезен.

— Каэл.

— Да.

— И это тебе мешает.

Он коротко кивнул.

— Да.

Я усмехнулась.

Устало.

Почти нежно — и тут же возненавидела себя за этот оттенок.

— Поздравляю.

Ты наконец дожил до уровня обычного мужчины с плохим характером.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

— Было бы проще, если бы только обычного.

— Не льсти своим древним связкам.

Ревность у вас вполне земная.

Он посмотрел внимательнее.

И тише спросил:

— А у тебя?

Очень плохой вопрос.

Очень.

Я отвела взгляд обратно к снегу.

— У меня сейчас нет роскоши разбирать свои земные и неземные глупости по категориям.

— Это не ответ.

— Нет. Это предупреждение.

Он помолчал.

Потом кивнул.

Хорошо.

Пусть хоть иногда умеет останавливаться.

Но уже в следующую секунду из глубины крыла донесся быстрый шаг, потом другой, потом голос Морвейн:

— Ваше величество.

Мы обернулись.

Она шла к нам быстро, но без паники, а значит — новость важная, но не катастрофическая.

Хотя, в этом доме, разница между этими категориями иногда была только в числе трупов.

— Силья начала говорить, — сказала Морвейн.

— И?

— Она утверждает, что Ревна не одна держала старую сеть.

Есть еще мужчина.

Не из совета. Не из храма.

Из внутренней службы переписи.

Тот, кто меняет имена в списках до того, как они становятся архивом.

Я замерла.

И почти сразу поняла.

Не просто вывозили ребенка.

Ее еще и стирали по бумагам в движении.

Переписывали не только жизнь, но и след.

— Имя? — спросил дракон.

Морвейн посмотрела на меня.

Потом на него.

— Она назвала его и сказала еще одну фразу, — ответила тихо. — Очень странную.

“Если найдете переписчика, найдете и того, кто знает, почему белая девочка однажды станет дороже самого трона”.

Тишина легла между нами троими,