Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

и, возможно, ловушка.

— А там женщина, которая знает, кто уносил мою дочь через бельевые руки.

И если ты думаешь, что я дам ей сгореть, пока ты собираешь правильных людей и умные версии, ты так ничему и не научился.

Он выругался.

Глухо.

Очень нехорошо.

А потом пошел за мной.

Разумеется.

Глава 30. Ревность, которая убивает

До западного крыла мы добежали быстрее, чем успела оформиться первая мысль.

И именно это, пожалуй, спасло Силью.

Потому что если бы у меня было хоть на минуту больше времени на раздумья, я бы, возможно, начала действовать как королева: через приказы, стражу, правильные коридоры, оцепление, проверку дыма, контроль проходов. А не как женщина, которая слишком ясно понимает: сейчас умирает не просто служанка. Сейчас умирает рот, который мог бы назвать руки, несшие белье, ключи и, возможно, ребенка.

Западное крыло встретило нас не пламенем — дымом.

Густым.

Серым.

Злым.

Огонь здесь всегда выглядел особенно мерзко, будто сам дворец пытался давиться им и не мог. В коридорах уже метались слуги с ведрами, стража оттесняла случайных людей подальше, кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то слишком громко отдавал бесполезные распоряжения. Из верхней бельевой кладовой валил дым, под потолком уже лизали камень рыжие вспышки, но основная беда была не в разгоревшемся пожаре.

Основная беда была в том, что он начался слишком вовремя.

Силья.

Запертая внутри.

После сундука.

После разговора с Эйлерой.

После того как я только что произнесла ее имя вслух.

Слишком чисто.

Слишком понятно.

— Где ключ? — спросила я у первого попавшегося стражника.

Он закашлялся, едва узнав меня сквозь дым.

— У старшей по крылу был, ваше величество, но дверь изнутри будто заклинило. Мы ломаем…

— Медленно, — отрезала я.

Я уже шла вперед.

Дракон схватил меня за локоть.

Резко.

Слишком резко для того, чтобы сейчас терпеть.

— Нет.

Я вырвала руку.

— Убери.

— Там может быть второй очаг.

Магический.

Или ловушка на входе.

— Прекрасно.

Значит, она точно внутри не случайно.

— Я войду первым.

— Нет, — сказала я почти в лицо. — Потому что если там Силья еще жива, она заговорит быстрее, увидев меня, а не короля с яростью на лице.

— А если там убийца?

— Тогда у нас наконец будет не только дым, но и тело для допроса.

Он смотрел так, будто уже почти перешел ту грань, где перестают спорить и начинают просто тащить женщину прочь силой.

Очень плохой момент.

Очень неподходящий.

Потому что в этом дыму, в этой гонке, среди криков и горящего белья вдруг поднялось нечто другое — старое, грязное, почти осязаемое.

Не только страх за меня.

Не только злость на врага.

Ревность.

Снова.

Но теперь другая.

Не к Каэлу как мужчине, даже не к дороге наружу, которую тот нес. Хуже. Это была ревность к моему праву самой выбирать, в какие двери входить, кого спасать и ради кого рисковать жизнью. Ревность мужчины, привыкшего быть тем, кто закрывает телом опасность, и сейчас вынужденного смотреть, как я снова иду туда сама.

Очень мужская.

Очень яростная.

Очень не вовремя.

— Не смотри на меня так, — сказала я тихо.

— Как?

— Как будто если ты сейчас не удержишь меня, я уже не твоя часть происходящего.

Что-то дрогнуло у него в лице.

Попала.

Снова.

Но ответить он не успел.

Потому что из кладовой донесся звук.

Не крик.

Глухой удар.

Как будто кто-то внутри упал в шкаф или дверь.

Живой.

Пока живой.

И после этого спор закончился.

Я рванулась вперед.

Он — тоже.

Вместе.

Торвальд уже стоял у двери с двумя людьми и ломом, от которого в обычный день любая дверь в служебном крыле умерла бы без гордости. Но сейчас косяк и правда был странный: не просто заклинило. По темному дереву ползли тонкие рыжие нити, почти как жилы в живом мясе. Магический подпал.

Не бытовой пожар.

Запечатка на выгорание.

— Отходите, — сказал дракон.

Торвальд даже не спорил.

Только резко шагнул назад, прикрывая остальных.

Он поднял руку, и темное золотистое пламя пошло по косяку не как огонь на огонь, а как встречная волна. Не для того, чтобы поджечь сильнее — чтобы выжечь именно чужую магию, вбитую в дерево как яд.

Рыжие нити зашипели.

Скрутились.

Пошли трещинами.

Я в этот момент приложила ладонь к двери.

Лед под кожей отозвался мгновенно.

Быстро.

Слишком охотно.

Хорошо.

Значит, не я одна здесь злая.

— Только не ломай все сразу, — процедил он, не глядя на меня.

— А ты не командуй там, где уже почти горит моя нитка.

— Твоя?

— Да, моя, — бросила я. — Потому что это я назвала ее следующей.

На секунду мне показалось, что он сейчас снова сорвется не туда — в спор, в хватку, в личное.

Но он только злее выжег последний рыжий шов на косяке.

Дверь рухнула внутрь.

Густой дым ударил в лицо.

Жар — тоже.

Кладовая была больше, чем казалась снаружи. Высокие полки с бельем, рулонами ткани, корзинами и деревянными ящиками. Горели в основном дальние стеллажи. Пламя шло не по полу, а странно — сверху вниз, будто кто-то изначально поджег ткань на верхних полках, чтобы перекрыть обзор и выход.

Очень профессионально.

Очень целенаправленно.

У ближней стены, почти у окна, лежала Силья.

Связанная.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы не выбралась сама.

Рот не заткнут — значит, рассчитывали на дым, а не на тишину.

— Жива! — крикнула я.

И пошла к ней.

Дракон выругался так, что если бы слова умели гореть, половина кладовой сгорела бы уже от него.

Но пошел слева, сбивая с балки падающий кусок горящей ткани прежде, чем тот успел рухнуть мне на плечи.

Я опустилась на колени рядом с Сильей.

Глаза полузакрыты.

Лицо серое.

Дышит тяжело.

На виске — синяк.

Запястья перетянуты бельевой лентой.

Очень символично.

Слишком.

— Силья, — сказала я резко. — Слышишь меня?