Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

Ревну раньше, чем я доберусь до сундука, я не стану больше разговаривать с тобой как женщина с женщиной.

Я вспомню, что ты села за стол игры, в которой потеряли ребенка.

И тогда тебе не понравится, что именно я выберу в себе.

Эйлера посмотрела очень прямо.

— Я уже поняла это вчера.

— Нет, — ответила я тихо. — Вчера ты только испугалась.

Сегодня — наконец начала верить.

Я развернулась и пошла к двери.

Уже у порога услышала ее голос:

— Ваше величество.

Я остановилась.

— Что?

Она молчала дольше, чем нужно для эффекта.

Потом сказала:

— Он правда смотрит на вас так, как никогда не смотрел на меня.

Я не обернулась.

— Потому что ты была удобной частью его вины.

А я — неудобная часть его правды.

И вышла.

В коридоре меня уже ждала Морвейн.

По одному моему лицу она поняла: все сработало.

— Ну? — спросила.

Я протянула ей ключ на черной ленте.

— Верхняя кладовая западного крыла.

Старый косметический сундук.

Тройное дно.

Берем сегодня же.

До того как у Эйлеры хватит времени снова испугаться собственной честности.

Морвейн взяла ключ.

Кивнула.

— Она заговорила?

— Да.

И маски на ней больше нет.

— Это хорошо?

Я посмотрела в сторону окна, за которым снег уже начинал густеть к вечеру.

— Нет.

Это поздно.

Но очень полезно.

Глава 29. Единственная, кого я хотел

Мы взяли сундук до заката.

Не ночью.

Не тайком под луной.

Не через пыльные проходы и древние шепоты.

Наоборот — быстро, точно и почти буднично. Именно так иногда и ломают самые старые конструкции: не красивым штурмом, а правильным временем и правильным ключом.

Верхняя кладовая западного крыла находилась выше жилых покоев, там, где раньше держали сезонные ткани, зеркала, дорожные футляры и прочие вещи, которые двор предпочитал не видеть ежедневно, но не мог позволить себе выбросить. Прекрасное место для тайников. Достаточно забытое, чтобы не привлекать лишних глаз, и достаточно “женское”, чтобы мужчины совета или стражи проходили мимо с полным ощущением, что внутри может быть только пыль и шелк.

Как же удобно они любят недооценивать женские комнаты.

Я не пошла туда сама.

На этот раз — сознательно.

Не потому, что боялась.

Потому, что Эйлера права в одном: если она уже решилась говорить, то дальше все будут ждать именно моего прямого движения. А мне было полезнее остаться видимой в другом месте, пока Морвейн и Эдит открывают сундук без лишнего шума.

Так что я сидела в малой северной канцелярии, разбирая карты пепельных маршрутов с Каэлом, когда Морвейн вернулась.

Без стука.

Без предварительного кашля.

С тем выражением лица, которое у нее появлялось только тогда, когда в руках уже не слух, не догадка и не нитка, а настоящий кусок кости из чужого скелета.

Вошла.

Положила на стол сверток.

Тяжелый.

Темный.

Перевязанный обычной серой тесьмой.

Каэл сразу поднял голову.

Я посмотрела на Морвейн.

— Нашли?

— Да.

Тройное дно.

Под косметическими футлярами и старой лентой для масок.

Внутри — бумаги, два маршрута, одна ведомость на ткань без герба, список имен и маленький флакон.

Флакон я не открывала.

Хорошо.

Умница.

— Дверь заметили?

— Нет.

Силья пока думает, что ключ все еще у Эйлеры.

Еще лучше.

Я встала из-за стола.

Подошла ближе.

Развязала тесьму.

Пальцы уже знали, что сейчас будет больно. Не физически. Хуже — ясно.

Внутри лежали:

сверток бумаг,

тонкая книга без названия,

записка на отдельном листе,

и маленький темный флакон — почти такой же, как тот настой для меня.

Только этот был подписан сухой, аккуратной рукой:

Для удержания огня в допустимой границе.

Только капля.

Не повторять чаще одного раза в семь дней.

Я почувствовала, как напротив меня Каэл стал неподвижнее.

Он не лез с вопросами.

Слишком умен.

Но уже понял, что попал в центр чего-то очень личного и очень грязного.

Я взяла записку.

Там было всего две строки.

Если он снова станет смотреть на нее как мужчина, а не как король, дай это вечером с вином.

Холод удержится дольше.

Без подписи.

Но внизу — та же маленькая чернильная метка, что и на нескольких маршрутах.

Ревна.

Комната словно сузилась.

Слова были простые.

Почти бытовые.

И от этого чудовищные.

Не большой заговор.

Не торжественное решение ради трона.

Просто: если он снова станет смотреть как мужчина — дай ему настой.

Холод удержится дольше.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Морвейн, — сказала тихо. — Он где?

Она поняла сразу, о ком речь.

— В малом зале с людьми внешней стражи.

Распоряжения по пепельному маршруту.

Я кивнула.

Слишком резко.

— Каэл.

— Да, ваше величество?

— Останьтесь здесь.

Ничего не трогайте.

Если кто-то войдет кроме Морвейн, не геройствуйте.

Сначала выживите, потом возмущайтесь.

Он чуть склонил голову.

— Понял.

Я взяла записку и флакон.

И пошла к дракону.

Дорогу до малого зала я не помнила.

Только холод.

И злость.

Не вспышечную.

Не хаотичную.

Ту страшную холодную ярость, которая приходит, когда понимаешь: какое-то чувство в человеке ломали не одним большим ударом, а мелкой, регулярной дрессировкой.

Каплями.

Неделями.

Вечерами.

С вином.

Не давая себе разогреться.

Не давая себе стать живым.

Очень.

Очень красиво.

Если ты чудовище.

У дверей зала стража расступилась мгновенно.

Он стоял у длинного стола, склонившись над картой.

Еще двое людей из внешней охраны были рядом, но, увидев мое лицо, он уже понял: что-то не так.

— Оставьте нас, — сказал он сразу.

Стража вышла.

Дверь закрылась.

Он обернулся ко мне полностью.

— Что случилось?

Я не ответила.

Подошла к столу.

Положила перед ним сначала флакон.

Потом записку.

Он опустил взгляд.

Прочитал первую строку.

Потом вторую.

И я буквально увидела, как у человека меняется лицо, когда правда попадает не в разум, а прямо под ребра.

Сначала — непонимание.

Потом узнавание.

Потом ярость.