Сердце и порох. Книга первая - Э. Б. Голден

class="p1">Даже думать не пришлось. Бреган всегда видел, когда Аддим врет, и это был не тот случай. На подиум напал нодтакт, надевший его лицо. В этом Бреган был уверен.

Надо было поговорить с па.

Когда он добрался до полицейских, они узнали его, несмотря на порванный богатый костюм, и жестом показали им с Жаком проходить. Двери захлопнулись, отрезая какофонию приемной и погружая их во внезапную шелестящую тишину. Кровати здесь тянулись рядами, словно причалы в порту, отделенные друг от друга лишь ширмами на колесиках.

– Чудовищное преступление, – сказал голос Хулея. – Ничем не мотивированное нападение на новый порядок.

Бреган замер, ища глазами президента. Голос доносился из-за ширмы, за которой он, видимо, давал интервью. «Писал историю», как сам Хулей это недавно назвал. От одной только мысли Брегана словно в живот ударили.

Мог ли барон подорвать свой же митинг?

Всю дорогу до больницы Бреган старательно избегал этого вопроса, но как только подозрение облачилось в слова, оно вскрыло его, как предательство матери, оставив истекать сомнениями. Возможно ли это? Подорвать сцену и обвинить в этом Дрейфи точно помогло бы президенту продвинуть свою кампанию, но мог ли он правда быть так ужасен? Разве мог Бреган этого не заметить?

Он поймал молодого врача с руками по запястья в крови.

– Мой отец? Дэк Нимсаирт.

Она отвела его к отдельно стоящей кровати в задней части комнаты. Жак встал снаружи ширмы. Бреган нырнул за нее.

Па словно бы закутали в корабельный парус. Его торс, голова и половина лица были покрыты бинтами. Сломанная рука вправлена и зафиксирована. Но когда подошвы Брегана шаркнули об пол, па поднял взгляд осмысленный и ясный.

Упав на колени, Бреган схватил локоть здоровой отцовской руки. Па напрягся, подаваясь вперед, пока они не соприкоснулись лбами.

– Ты в порядке, – выдавил па.

– Святые, па. Зато ты совсем нет. – Бреган отпрянул. – Ты что там делал?

Не закрытый бинтами глаз прищурился.

– Следил за Аддимом.

– Почему?

– Приказ комиссара.

Комиссар нанял па? Брегана замутило.

– Я пошел в полицию, чтобы тебе не пришлось, па.

– Но я хотел этого, – возразил па. – Мне нужно было дело, а Аддим был критично важным доказательством в интригах Дрейфи. До этого утра у меня были только слухи и сплетни, но сегодня Аддим прошел прямо перед таверной, где я завтракаю. Я проследил за ним до митинга, но там он от меня ускользнул.

Бреган потер руками лицо, пачкая их в саже. Неужели тот, кто надел лицо Аддима, заманил па на митинг нарочно?

– И почему мне не сказал? – спросил он. – Я тоже пытался остановить Дрейфи.

– Мне так приказали.

Бреган покачнулся на пятках, не отпуская отцовской руки. Не нравилось ему, как все складывалось. Во-первых, у комиссара не было никакой причины скрывать работу па от расследования Брегана. Это было бессмысленно. Во-вторых, Бреган утром досконально проверил всю сцену на предмет саботажа. Только тот, кому полицейские доверяли, мог заложить бомбу после начала митинга. Бомбу, которая взорвалась с противоположного края сцены от Хулея, Фирин и Брегана – достаточно далеко, чтобы защитить их от серьезных повреждений, но достаточно близко, чтобы это выглядело как покушение на них. И наконец, все знали, что Аддим работает на Дрейфи. Он бы не стал посылать на это дело нодтакта с его лицом.

Мозги Брегана ворочались, пытаясь понять, как все это могло бы быть виной Дрейфи, но все упиралось в простую истину: Дрейфи ничего не выигрывал, убив Хулея. Это бы ополчило на него весь город. Бреган вспомнил пистолеты и взрывчатку, и в животе все скрутило. Мог ли Хулей подбросить и их тоже?

– Па, – медленно сказал он. Надо было выговориться, пока Хулей не узнал, что он здесь. – Президент от нас… что-то скрывает.

Па откинулся обратно на кровать:

– И имеет на то право, Бреган.

– Но не в вопросах безопасности.

– Уверен, у него есть на то причины.

– На такое хороших причин не бывает. – Если Бреган был прав.

– Это не тебе решать.

– Па, я пытаюсь сказать…

Отец показал ему замолчать, подняв руку.

– Послушай меня, сынок. Даже потеряв жену и сына, барон Хулей поставил на кон все, что имел, ради этой страны. Поддержал нас, когда никто другой не стал, пусть у него и не было на то личных причин. Это благодаря ему ставов больше нет. Может, он и не идеальный человек, – продолжил па, – но сейчас он лучшее будущее для этой страны, и от нас ему нужна вера, а не требование идеальных моралей.

Еще только этим утром Бреган злился по этому же самому поводу, поругавшись на кухне с Жаком и Тэзом.

Что, если он нас использовал? Брегану хотелось возразить, но рука отца задрожала со знакомым пылом – так же он спорил с ма много лет назад. Это был знак, что он зарылся каблуками в землю и не сдвинется с места.

– Удивлен, что тебя это вообще волнует, учитывая, что ты решил спустить свою жизнь впустую. – Па отпустил его. – Работая на ту же женщину, что испортила твою ма.

Бреган уставился на него.

– Испортила ее?

– В этом же вся ее суть, разве нет? Она учит людей двуликости.

– Мезуя дала мне кров, одежду и еду, пока ты сидел в тюремной камере.

– Ну конечно, я же это сам добровольно выбрал.

– Да, выбрал.

Па выбрал рисковать жизнью ради движения, и в этом не было ничего плохого, но Бреган отказывался сидеть и позволять ему сваливать всю вину на Мезую, лишь бы не чувствовать себя плохо из-за того, что бросил семью.

– Нет. – Па ткнул перед собой крючковатым пальцем. – Это не было выбором. Только присоединившись к реформистам, я мог защитить тебя и твою ма. Только так я мог дать тебе будущее. Которое ты теперь тратишь попусту с той же неблагодарностью, что твоя мать. Твоя ма – вот кто беспокоился только о себе.

Бреган отшатнулся:

– Тогда почему она осталась здесь с тобой?

Па не услышал – или отказался слышать – его вопрос.

– Мне пришлось врать, скрывать, что я присоединился к реформистам, потому что иначе она бы меня остановила, – прохрипел он. – Она всегда видела в этом угрозу для «Игроков», даже когда я связал движение с труппой, когда сделал это наполовину затем, чтобы ей дали выступать, чтобы она наконец-то могла быть там счастлива.

Бреган поморщился. Столько лет он тоже винил в предательстве ма эгоистичную трусость, потому что так у него была причина ее ненавидеть, а острые края ненависти не давали ему по ней скучать. Но сегодня все, что он вроде бы знал, словно бы