Призраки не плачут - Ли Энн

Пять лет.

Мамина рука находит мою, крепко сжимает. Комната кружится. Кровь шумит у меня в ушах, заглушая все, кроме этих двух слов.

Где-то позади меня кто-то шепчет:

— Хорошо. Так ему и надо.

Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. Вероятно, это Беверли Уолш, или мама Эми, или кто-то другой, кто предпочел бы запереть его, чем признать, что они подвели его.

Я вскакиваю на ноги.

— Ронан!

Он не реагирует на мой окрик, встает, когда ему говорят, не оборачиваясь, и выходит между охранниками.

Я добегаю до туалета за несколько секунд до того, как меня тошнит. Мои колени ударяются о плитку с такой силой, что остаются синяки, и я радуюсь боли, потому что она отвлекает меня от ощущения, что мое сердце словно вырывают из груди. Рыдания вырываются наружу уродливыми, надломленными звуками, которые наполняют комнату.

Дверь за моей спиной открывается, и появляется Кэссиди. Ее руки обвиваются вокруг меня, и я разбиваюсь вдребезги.

— Он не смотрел на меня. — Слова вырываются между всхлипываниями. — Он даже не… … Как он мог…

Она ничего не говорит, обнимая меня, пока я разваливаюсь на части, и мир рассыпается в прах вокруг меня.

— Я люблю его. Я любила его. Я любила его, а он даже не взглянул на меня.

Я не помню, как вышла из здания суда или как ехала домой. Я не помню ничего, кроме того, как он выглядел в этом комбинезоне, и каким он был одиноким, и как он вел себя так, словно меня не было рядом, в пределах досягаемости, готовой поддержать его.

В тот вечер я говорю своим родителям, что мне нужно кое-что сделать. Они, должно быть, видят что-то в моих глазах или слышат это в моем голосе, потому что они говорят мне не задерживаться и отпускают меня.

Я еду на фабрику.

Без него пространство кажется неправильным. Одеяла все еще там, сложенные так, как он их всегда оставлял. Он проявил к ним больше заботы, чем кто-либо когда-либо проявлял к нему. Все в точности так, как было, когда я видела его в последний раз.

Я пересекаю комнату, луч моего фонарика падает на битое стекло, и останавливаюсь рядом с тем местом, где он сидел, прислонившись к стене, с книгой на коленях. Присев, я нащупываю пальцами незакрепленный кирпич и вытаскиваю его. В щели за ним застрял пластиковый пакет.

У меня дрожат руки, когда я достаю его.

Внутри пластикового пакета маленькая коробочка, а внутри — его сокровища. Каждая записка, которую я когда-либо писала ему. Записная книжка, которую я купила ему на день рождения, исписана его красивым почерком — стихи, мысли, частички его души, которые он никогда никому больше не показывал. И экземпляр «Гроздьев гнева», который я ему дала.

Я опускаюсь на землю, прижимая его к груди, и даю волю слезам. Я плачу до тех пор, пока у меня не горят глаза и не начинает пульсировать в голове, затем аккуратно складываю все обратно в коробку и несу ее к своей машине.

Вернувшись домой, я сажусь за стол, держу коробку у локтя и пишу слова, которые, я знаю, никогда не отправлю. Я изливаю все, что не смогла сказать ему в зале суда. Все, что я хотела бы, чтобы он позволил мне сказать.

Но правда в том, что он ушел, и я не знаю, был ли он когда-нибудь на самом деле здесь с самого начала.

Слезы падают на бумагу, размазывая чернила, а за моими окнами сияют звезды, как будто они не знают, что моему миру только что пришел конец.

Последние слова, сказанные о нем, вертятся у меня в голове.

«У некоторых историй не бывает счастливого конца».

Я просто никогда не думала, что наша будет одной из них.

Глава сорок девятая

РОНАН — 18 ЛЕТ

Воздух в зале суда пахнет старым деревом и бумагой. Это такая комната, где жизни сводятся к отчетам, а имена произносятся как обвинения.

Мои запястья скованы. Металл впивается в кожу, уже натертую больничными ремнями. Поскольку я был под арестом, они приковали меня наручниками к кровати на случай, если я попытаюсь сбежать. Тот факт, что кто-то смотрел на меня и думал, что существует хотя бы малейшая вероятность этого, заставил меня усомниться в их интеллекте, но я с ними не спорил.

Я умирал. Врачи подтвердили это. Если бы я промедлил еще немного, они бы не смогли меня спасти. Теперь я просто призрак тех обломков, еще не полностью исцеленный. На это уйдет больше недели. Боль от избиения Дэна и нанесенного им ущерба все еще не прошла. Отказ от обезболивающих для меня тоже невозможен. По коже бегут мурашки, мышцы постоянно подергиваются, а по животу волнами прокатывается тошнота.

Но когда я вхожу в зал суда, я никому не доставляю удовольствия видеть мой дискомфорт. Весь город собрался на шоу, и я чувствую, как их взгляды скользят по мне.

Я смотрю в пол и ни на кого не смотрю. Не тогда, когда говорит судья или садится адвокат защиты, которого мне назначил штат. И уж точно не люди, которые шепчутся, сложив ладони рупором, рассказывая о версии меня, которую они создали задолго до того, как я включил сигнализацию в магазине Фельдмана.

Но в основном… не на нее.

Я знал, что она будет здесь. Еще до того, как переступил порог.

Лили.

Ее имя моей кровью было последним, что я написал на белой плитке в магазине Фельдмана перед тем, как меня арестовали.

Мои ногти впиваются в ладони. Это должно помочь мне сосредоточиться, но все, что делает, это напоминает мне, какой я гребаный дурак.

Кто-то начинает зачитывать обвинения.

Взлом и проникновение.

Намерение совершить кражу.

Хранение контролируемого вещества.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица. Если они хотят, чтобы я отреагировал, им придется долго ждать. Кто-то движется рядом. За этим следует приглушенное сопение.

Лили.

Я сжимаю челюсти, борясь с желанием не повернуться и не посмотреть на нее.

— У обвиняемого был обнаружен гидрокодон и блокнот с рецептами, наполовину заполненный поддельным рецептом на то же самое лекарство на вымышленное имя.

Слева от меня кто-то прочищает горло. Мой адвокат. Я и забыл, что он здесь. Он листает свои записи, едва скрывая незаинтересованность.

— Ваша честь, учитывая