Причина остаться - Рита Вертер

мысленно гадая, что же внутри, – только бы отвлечься, хоть на секунду, только бы не смотреть Акселю в глаза. Но Сэм не дал мне даже попытаться: молча отвел меня в спальню Акселя, прикрыл дверь и что-то зашептал ему, и я опять не смогла разобрать, что именно. А потом Аксель вошел, и Сэма уже не было, и я услышала этот звук: легкий шорох, как когда разворачиваешь лист, чтобы прочесть то, что никто и никогда не должен был писать. И я что-то закричала ему: не хотела, чтобы он пережил то же, не хотела, чтобы он узнал, чтобы бежал через пастбище, чтобы не успел и чтобы услышал этот страшный вопль. Аксель оказался рядом, что-то шептал, успокаивая.

Не ходи, не ходи, не уходи.

Он не ушел. Аксель остался со мной, хотя это я должна была быть той, кто останется с ним, защитит его, оградит от этого. Я вообще не отдавала себе отчета в том, что говорю и что делаю, со мной словно случился какой-то бредовый припадок. Что ты наделал, Эрни, что же ты наделал?

* * *

Поминальная служба была скромной. Самый простой закрытый деревянный гроб, несколько букетиков искусственных цветов сверху, седовласый священник в белой далматике[6].

Вся церемония прошла для меня словно во сне. Перед выходом из дома я нашла в аптечке мистера Хейза успокоительное и приняла пару таблеток – такие же я пила, когда умерла мама, – поэтому наблюдала за происходящим подобно сомнамбуле, с почти умиротворяющим спокойствием и отстраненностью.

Аксель прочел любимое стихотворение Эрни «О капитан, мой капитан». Он не плакал, и это было плохо. Я знала, как ему больно, и хотела бы, чтобы он нашел способ хоть немного облегчить свою боль. Несколько участников прощальной церемонии тоже выступили с речью, среди них Сэм, один из братьев-близнецов Хиггсонов, одна из сестер Эрни, даже Фокс и Долорес, официантка из «Старого лиса», которая и на похороны пришла в неуместно короткой юбке, пусть и черной.

Ребята рассказывали какие-то забавные истории из детства, в которых Эрни принимал непосредственное участие, его старшая сестра с такими же ярко-рыжими волосами, как у него, прочла по листку короткую и трогательную речь о том, что Эрни всегда был очень отзывчивым и милым парнем и даже в юности старался прикрывать их с девочками перед родителями. Фокс упомянул стойкость и силу воли покойного, а Долорес что-то пробормотала о том, что он всегда был щедр на чаевые и что никогда не обделял ее добрым словом, хотя между ними и бывали размолвки. В конце своей речи она громко разрыдалась и, высморкавшись в протянутый кем-то носовой платок, убежала в неизвестном направлении.

Я с тоской думала о том, что ничего не знаю об Эрни и сказать мне нечего. Он был хорошим парнем, который был болен и совершил пару ошибок, вот и все. Если бы все эти люди, что оплакивали его, не были так закоснелы в своих убеждениях, может, ему бы не пришлось идти на этот шаг, чтобы его простили.

Позже мне стало совестно за эти мысли, но в тот миг они казались очень справедливыми, и, кроме того, молчаливое осуждение всех вокруг помогало мне оставаться в более-менее ясном сознании.

Лица отца и матери Эрни на протяжении похорон были спокойными, глаза – сухими, хотя мистер Уилкс, как мне показалось, сильно сдал. Он стоял, неестественно выпрямив плечи и вздернув подбородок, и тихо раздавал распоряжения и кивал в ответ на сочувственные реплики. «Вот-вот рассыплется», – подумала я.

С мамой Эрни мне раньше встречаться не доводилось – это была маленькая пухленькая женщина не совсем еще преклонных лет. Она пожала мне руку, когда я подошла вместе с Акселем, чтобы выразить соболезнования, и одними тонкими, обескровленными губами беззвучно произнесла «благодарю». За всю церемонию я не услышала от нее ни слова – держалась миссис Уилкс стойко и, наверное, именно потому и хранила молчание, не давая волю эмоциям. Я же при виде ее едва не потеряла сознание, вспомнив тот истошный крик.

Людей на похороны пришло много – среди них яркими вспышками мелькали тут и там рыжеволосые макушки племянников и племянниц Эрни, которые были слишком малы для того, чтобы скорбеть вместе со всеми. Впрочем, как сказал кто-то – может, даже Аксель, – Эрни не хотел бы видеть, как его близкие грустят. Тогда кто-то вспомнил смешную историю, которая произошла с ним в поле (кажется, на Эрни напал взбесившийся петух), и по ряду гостей пробежала тень сдержанных смешков и улыбок, после чего несколько женщин расплакались.

Я смутно помнила происходившее после – как закапывали гроб, что говорили люди вокруг, – только ощущала, что Аксель все время был рядом, поддерживая меня, хотя ему приходилось следить еще и за мистером Хейзом, который пришел с нами. Солнце жарило, на небе не было ни облачка, и мне в черном платье, которое я одолжила у Лидии, было так жарко, что, казалось, я скоро упаду в обморок. Хотелось только спать, и ничего больше. Перед глазами то и дело мелькали картинки, напоминающие о других похоронах, и на пару жутких и долгих минут я и думать забыла про Эрни и почти поверила, что там, в гробу, лежит моя мать, а рука на моем плече – вовсе не Акселя, а Чарли.

К счастью, это быстро прошло. Аксель так часто спрашивал меня, в порядке ли я, что я бы наверняка разозлилась на него, если бы у меня остались на это силы. А потом мы вдруг оказались в баре. Не все – только приятели Эрни, как я догадалась. Мистера Хейза, должно быть, мы отвезли домой. Никого рыжеволосого среди знакомых и незнакомых лиц я не заметила.

В центре главного зала составили вместе несколько маленьких столов. Я сидела между Акселем и Сэмом напротив близнецов Хиггсонов. Рядом с ними устроились Шон и Лидия – ее заплаканное лицо опухло и покраснело, да и у него глаза были на мокром месте. Он осторожно приобнял ее за плечи, и я задумалась: позвонил ли он ей в тот день? Или общее горе объединило их?

В прохладе бара, под работающими во всю мощность вентиляторами, мне стало чуточку легче, и сонливость прошла. В этот день я не плакала, а что делала предыдущие два дня до похорон – почти не помнила. Перед глазами у меня стояло встревоженное и удивленное лицо мистера Хейза, когда он сказал:

– Ты чего?

– Готовлю завтрак.

– Еще только два часа ночи. Иди спать.