Сдавайся - Наталья Юнина

class="p1">— Тебе еще учиться и учиться разгадывать меня, гениальный ты мой. Что ж я полная дура, чтобы отказываться? Это риторический вопрос, если что, — перевожу взгляд на платье. Ни капельки не мятое. Идеальное. — Не боялся отдавать его на глажку?

— Нет. Я приметил на окне вполне симпатичный белый тюль.

— Белый тюль?

— Ну, да. Можно было бы завернуть тебя в него. Тогда бы я выглядел даже красивее тебя, — вот же сучоныш. — Но, видимо, твоя судьба надеть платье, а не белый тюль.

— Белую тюль.

— Это заблуждение. Многие ассоциируют тюль с тканью, которая является женским родом. Но тюль — это мужской род. Слово пришло из Франции. Существует легенда, согласно которой король Франции решил жениться, а его невеста не хотела быть узнанной. Тогда он велел придумать тонкую ткань. И это совершили умельцы из города Тюль. Так что слово мужского рода, — капец. Просто нет слов! — Ну, сейчас-то что не так?

— Да вот на секунду представила, что может родиться в браке с таким душнилой. И думаю, надо ли оно мне, даже с коленями?

— Что или кто?

— ИВЖ, Крапивин.

— Если у нас когда-нибудь будут дети, уверен, что они будут отличаться от других, как минимум, умом и красотой. Не считаю, что это плохо, — да, блин, серьезно?!

— Когда раздавали самоуверенность при рождении, ты был первым в очереди, да?

— Это всего лишь объективность. Кстати, про объективность. Я понимаю твоих родителей, точнее отца. Поэтому, иди наладь с ними контакт. Точнее с главой семейства. Мама у тебя крайне понимающая женщина.

— Подожди, то есть нормального предложения хотя бы без коленей от тебя не будет?

— Если обращаться к правильным трактовкам, предложение — это то, от чего можно отказаться. Зачем мне ставить себя в заведомо невыгодное положение? — ну, действительно. — Просто ставлю перед фактом в сложившейся ситуации. Свадьба завтра в одиннадцать утра. Будет достаточно времени, чтобы твой отец свыкся с этой мыслью.

— А знаешь что? Не будет никакой свадьбы. У меня лицо сгорело.

— Оно уже не красное. Это была реакция не на солнце, а на стыд. Ты же не думаешь, что я бы дал тебе сгореть перед свадьбой?

— Учитывая, что ты хотел одеть меня в тюль, чтобы на моем фоне выглядеть лучше — понятия не имею.

— Это была шутка.

— Врешь. В своей голове ты наверняка думаешь так: «да кто меня может затмить хоть в платье, хоть в парандже», да, Крапивин?

— Нет. Я объективен к себе и окружающим.

— Ой, все. Где хоть кольца? Надень, что ли, на меня.

— Во время церемонии все будет. Зачем сейчас?

— А помолвочное? — и все, вижу полный загруз на лице Крапивина. — Помолвка, Ярослав Дмитриевич, это официальное заявление, что пара планирует вступить в брак. Вы что этого не знали?

— Я планировал без помолвки. У меня только обручальные, — растерянно произносит Яр. — Но если тебе так хочется помолвочное кольцо, я тебе его сделаю сам своими руками.

— Это была шутка. Расслабься.

— Не могу сказать тебе то же самое. Расслабиться можешь только после разговора с родителями. Расскажи им все как есть. Иди все же в душ. Потом пойдем к ним в номер.

— Лучше туда, где есть люди.

— Не бойся.

— Я задам тебе один вопрос, только ответь честно.

— Я это сделал не для того, чтобы позлить твоего отца. И я его понимаю и полностью принимаю его сторону, будь я на его месте. И да, я бы непременно тоже встал в позу. Поэтому, раз так получилось, давай не затягивать с разговорами. Дуй в душ.

Стоит ли говорить, что я хотела задать совершенно иной вопрос? Пожалуй, нет.

* * *

«Но если тебе так хочется помолвочное кольцо, я тебе его сделаю своими руками». Надо было давно понять, что то, что говорит Крапивин — это не просто слова. Очень хотелось подшутить над жуть каким сосредоточенным гением, занимающимся оригами с квадратной бумажкой голубого цвета, но до тех пор, пока я, залипнув на этом зрелище, не понимаю, что он… сворачивает в итоге эту хрень в кольцо с «бриллиантом». Как он это сделал?!

— Я видел у тебя белый лак для ногтей. Принеси мне, пожалуйста.

Хотелось бы мне пошутить над этим, но любопытство берет верх. Я достаю из косметички лак и подаю Крапивину. Он берет зубочистку, окунает ее в бутылочку и принимается рисовать многогранник на «бриллианте». Теперь выступающая часть действительно выглядит как бриллиант. Шутки шутками, но Крапивин действительно чертов гений.

У меня не хватает никаких слов, чтобы выразить свои эмоции. От того и молчу как дура, когда он надевает мне на безымянный палец левой руки свое творение.

— Не бриллианты, но я и не представляю твою руку с массивными камнями. Может, лет через двадцать.

— А может, и не надо. Мне так нравится. Что-то в этом есть.

А вот в папином молчании нет ничего того, что мне может понравиться. Лучше бы кричал. Его оценивающий взгляд и молчание похлеще пощечин и гадких словечек.

— Ну, не злись. Я правда ничего не знала. Что за упертость? Почему ты просто не можешь встать на мою сторону? Мама же смогла. Я знаю не только о том, что ты все знал, но и почему ты его терпеть не можешь. Если даже мама закрыла глаза на тот факт, что ты был когда-то с его матерью, то почему сам ты не можешь?

По-прежнему молчит, устремив взгляд на мое бумажное кольцо. Чувство такое, что он в курсе кто его сделал, оттого и смотрит волком.

— Я сюда ехал, будучи уверенным, что на этом все, — неожиданно произносит пап. — Ты вернешься к нам домой. Почему-то мне казалось, что я повлияю на тебя в этот раз, сыграв нечестно. А сейчас, после увиденного понимаю, что это бесполезно.

— После увиденного? Тебя так поразил его обнаженный торс? Ладно, прости. Неуместная шутка.

— Меня поразило то, что ты влюбленная бестолочь, которая послушалась. Послушалась! Это уму непостижимо.

— В смысле?

— В прямом. Ты послушалась его, — по слогам произносит папа. — Не пререкаясь пошла смывать соль, от которой ты нихрена не чешешься. Ты и кого-то послушала.

— Ах, это. Если тебе станет легче, я клянусь, что это первый раз, когда я его послушала. Я всегда все делаю ему наперекор и довожу его. Если хочешь по-честному, когда-то я мечтала его убить. Раздавить как букашку, увидеть его в какой-нибудь камере и потоптаться на его самомнении и самоуверенности. Но как-то… не срослось. На самом деле он гад, но хороший, — на слове «хороший» папа демонстративно закатывает глаза. — Лучше