Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

в ясные синие глаза хозяина Хейлса, понял, что пощады не будет, и взял на себя смелость порекомендовать иной способ взаимодействия: треть груза за возможность укрываться в бухте, обход королевской пошлины в Лейте и постоянную защиту в каждое плаванье — вместо единовременной пятой части товаров от кораблекрушения, как полагалось по адмиральскому чину, и дополнительных хлопот по закапыванию английской команды в освященную землю.

Король неоднократно звал его ко двору, но Белокурый отмалчивался, нутром чуя, что ничего доброго от этих приглашений не произойдет — и верно. Когда зимой констебль Эдинбурга все-таки посетил Эдинбург, свидание с Джеймсом Стюартом он имел пренеприятнейшее. Король смотрел мимо него в большом холле, а после приема прислал пажа, с наказом проводить графа в хорошо знакомый Патрику кабинет, и, едва тот ступил на порог, рявкнул вместо приветствия:

— Какого черта тебя понесло в Лондон? Не отпирайся, я в точности знаю, когда ты пересек границу…

Паж бесшумно ретировался за шпалеру, Босуэлл бросил беглый взгляд вокруг, прикидывая, откуда явятся швейцарские гвардейцы, чтобы оттащить его в холодную. Это переставало быть забавным, король повторяется, садиться под замок в третий раз у графа не было никакой охоты. Стюарт расхаживал перед ним взад и вперед и, судя по накалу страстей, Его величество кипятил свой гнев, снимая пенки, довольно давно. Кто, думал в этот момент Белокурый, кто именно донес королю — Хоум, Керры или опять-таки Уот Вне-Закона? Вот же верткая скотина, когда ж кончится это его двурушничество…

— Что молчишь? — спросил король тяжелым от злости голосом. — Только не лги мне снова, кузен, не надо…

— И в мыслях не имел, — спокойно и ровно отвечал он Джеймсу Стюарту. — Ваш дядя давненько доискивался доброго изменника в наших краях, а кто еще, кроме меня, наилучше пригоден на эту роль? С двумя-то заключениями по обвинению в государственной измене?

Джеймс смотрел на родственника во все глаза.

— Ты в уме ли? — спросил он Босуэлла. — Ты сознаешься сам⁈

— В том, что по-прежнему верен вам, сир — да. Зачем иначе я стал бы изображать для Тюдора вашего кровного врага? Ведь вам будет кстати иметь новости о Большом Гарри из первых рук. Не всякий рискнет и честью своей, и жизнью, и доброй славой, чтобы только верней послужить своему королю.

И так он произнес «вашего кровного», с такой на миг мелькнувшей искренней интонацией, что у Джеймса прошел мороз по спине, но предчувствие быстро рассеялось при виде серьезного и честного лица кузена.

— Только для этого? — спросил король, не веря ушам своим.

— Для чего же еще? Я ведь давал вам оммаж дважды, сир, и только вы знаете, была ли измена хоть в одном моем слове.

— Но ты якшался там с Дугласами, это-то правда? Он говорил с тобой?

Даже теперь он по возможности избегал произносить имя бывшего отчима. Ах, вот в чем вопрос! Вот, на самом-то деле, глубокая причина его раздражения, а также источник доноса. Отрицать было и глупо, и опасно, и Хепберн медленно кивнул, соглашаясь:

— В манере, обычной для Арчибальда. Он назвал меня содомитом, я его — трусом, словом…

— Словом?

— Словом, мы не договорились.

Король хмыкнул, легкая усмешка затрепетала в уголке рта. Да, отметил про себя Белокурый, ирония — это была отличная идея, главное не перестараться. И продолжил уже всерьез:

— А если бы договорились, зачем бы я вырезал его рейд на осенних пустошах Бервикшира?

Король помолчал, меряя кабинет шагами.

— Да, то было бы странное притворство, — как бы про себя согласился он, но затем остановился напротив своего лейтенанта, лорд-адмирала и хранителя. — Но ты не поставил меня в известность. Ты не просил у меня позволения уехать.

В ответ Хепберн легко и мягко преклонил перед сюзереном колени в позе самой покаянной, склонив голову. Если уж его не сломало постоять так на мартовском ветру перед Сент-Джайлсом на виду у всего Эдинбурга, то наедине с кузеном… да пусть подавится! Рослый красавец, он выглядел трогательно, как школьник, ожидающий выволочки учителя, а не как вассал, подлежащий суду.

— Это ведь прямая измена, мой друг… — произнес Джеймс, наклоняясь к самому его уху. — И что мне с тобой делать на этот раз, Патрик Хепберн?

Лукавая улыбка и молящий взгляд быстро коснулись короля, а затем Белокурый вновь смиренно опустил глаза.

— Сукин сын! — сказал Джеймс с чувством и прибавил через несколько мгновений уже мягче, похлопав Дивного графа по загривку. — Поднимайся, проклятый дуун-ши, хватит ломать комедию. Ты ведь не имеешь смирения передо мной ни на пенни…

Хепберн выпрямился, скрывая усмешку.

— Но за это я тебя и люблю. Матушка обмолвилась, — сказал вдруг король, по-прежнему за ним наблюдая, — что ты — мой единокровный брат… так ли это?

Все намеки дядьев касательно отношений его матери, отца и покойного короля внезапно пронеслись в памяти Белокурого, и вся та желчь, которую и посейчас не могла скрыть бабка, говоря о лучезарной Агнесс… соблазнительно было бы сыграть на родственных чувствах Стюартов, которые всегда охотно признавали своих бастардов и побочную родню, однако и опасность это таило немалую… тот краткий миг, когда надо было решить, быть ли последним среди Стюартов или первым среди Хепбернов, и он решил без колебаний.

— Почел бы за честь, Ваше величество, однако — не более, чем кузен.

— Большая удача, — улыбнулся ему король, — стало быть, в случае чего, повесить тебя за измену я могу без всяких угрызений совести.

Кто ж знал, что и спрашивал он именно за этим!

— Я бы предпочел обезглавливание, если Ваше величество не возражает, — уточнил Белокурый все с той же глубокой серьезностью. — Как-никак, я — граф, и подлежу суду пэров королевства.

— Неисправим! — вздохнул сраженный король. — Ну, иди, иди, порадуй своим присутствием двор. Мои дамы скучали без твоих дерзких шалостей. Какая, кстати, из них тебе больше всего… хм… по душе? Маленькая кузина Хантли? Жена Дьюара? Новобрачная Кармайкл? Правду ли говорят, что ты, шафер, подменил собою жениха, пока тот пьянствовал с друзьями, прославляя ее обольстительную невинность?

— Лгут, Ваше величество, — солгал Белокурый. Правда состояла в том, что шафер приголубил страстную невесту Кармайкла и до, и после свадьбы. — И все ваши дамы мне равно… хм… по душе, и каждая хороша со своей точки… зрения.

— И Маргарита Эрскин?