Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Выбравшись из палатки, граф нос к носу столкнулся со Злобным Уотом.

— Что-то ты быстро управился, — удивился Бранксхольм-Бокле.

— Так это твоих рук дело, скотина ты этакая? — задушевно спросил Белокурый.

Сэр Уолтер ухмыльнулся:

— Не совсем моих, Джок Эллиот постарался… ну, что тебе стоило утешить бабенку, а тем временем уже и дело бы мое разобрали без тебя? Куда вот ты прешься, Белокурый⁈

— Уот, корову верни Робсонам, — покачал головой Хепберн. — Не дури меня, Христа ради, а то ведь рассержусь… твои долги не все погашены, нам ли вдругорядь ссориться?

— Да кто ж знает, где теперь та корова, — поморщился Скотт. — Я их что, помечаю, что ли, где взял?

— Ну, как скажешь. Тогда тридцать шиллингов за корову, да по пять за пяток коз, и овец вы десяток у них угнали? И платить тебе втройне за доказанную вину. Четыреста шестьдесят пять на круг. Да сотенку еще за увечье хозяину бы накинуть?

— Да ты очумел, что ли, Белокурый? — поразился Бранксхольм-Бокле. — Совести в тебе ни на пенни!

— Нету совести, нету, Уот, дружище. Деньги теперь отдашь, пока жена Робсона поблизости, или Хея за ними к тебе в Бранксхольм прислать?

— Ты меня Хеем не запугивай! — насторожился Злобный Уот, поймав в голосе Белокурого холодные нотки.

— Ну, о чем ты, мы же с тобой старые знакомые… так ты подумай, Уот, как тебе сподручней — с Рональдом передать, или вдруг все-таки отыщется где в твоих загончиках робсоновская скотина, а?

И, кивнув сэру Уолтеру на прощанье, Хепберн отправился в сторону англичан, разбиравших дело о шотландском налете — там ему нужно было утрясать уже проделки Малыша Джока Эллиота.

— Сукин сын! — с чувством произнес ему вслед раздосадованный Уот Вне-Закона.

Он в самом деле заехал в гости к Дэвиду Робсону через несколько дней, потому что, да, граф должен держать свое слово. Ферма бедная, но добротная, Скотты вынесли с нее все, что могли, и, тем не менее, хозяева приняли Босуэлла как можно лучше, и заветный бочонок виски из погреба — разве что не последний — извлекли в честь дорогого гостя. Сам Робсон оказался крепким мужчиной за пятьдесят, по второму разу женатым вдовцом, от первого брака у него остались двое здоровенных лоботрясов, во втором народились погодки-девочки. Патрик выпивал и неспешно беседовал с хозяином, пока на стол прибывали вареные овощи, бараний рубец, ячменный хлеб, острый овечий сыр. Лэрд Лиддесдейл ел да похваливал, Робсон с одобрением взирал на его молодой здоровый аппетит. Когда с поля вернулись сыновья хозяина, лэрд прикинул их стати и предложил взять в свою сотню — одного или обоих сразу — коли есть нужда да охота… Так, за разговорами, минул вечер. Фермерша прибирала со стола, взглянув на гостя учтиво, но равнодушно, словно никогда прежде с ним не встречалась.

Ночь выдалась теплой. Патрик долго ворочался на лавке, которую внимательные хозяева поставили поближе к огню, и в нос ему бил запах старой соломы с пола и несвежей овчины, которой он был укрыт. Наконец, это ему надоело, он сбросил овечью шкуру, забрал свой плащ и тихо вышел из дома. На дворе нашел сенник, кинул плащ повыше на копну, лег, растянулся, выдохнул с наслаждением… тут было куда лучше. Но сам не заметил, как перед ним возникла женская фигура — наверное, услыхала, как он ушел, пошла следом за лэрдом. В темноте он не видел выражения лица, но, когда протянул руку, в ладонь ему легла полная молока, совершенная по форме грудь…

— Вы мне по душе, ваша милость! — решительно сказала хозяйка, распуская ворот своей сорочки для молодого графа.

Чистая пришла, еще влажная, видно, нарочно выкупалась в ручье.

Рыжие кудри, голубые глаза. Она была горяча так, словно год не знала мужчины.

Ну что ж, подумал Хепберн, устраиваясь между ног хозяйки, теперь-то ясно, какой из его грехов станет она замаливать.

67

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, июнь 1534

— Ты должен жениться, Патрик, — неумолимо изрекла леди Маргарет Хепберн.

Сколько Белокурый помнил ее, она всегда изрекала что-нибудь неумолимо, и столь же неумолимо выглядела. Траур носила она, не снимая, с тех пор, как погиб его отец и умерла тетка. В покоях Восточной башни, куда перебралась она после того, как замок отошел в его руки, было душно, пахло сухими травами, чем-то терпким и кислым одновременно.

— Ты должен жениться, — повторила графиня. — Тебе двадцать один, пора иметь наследника, да и семейная жизнь пойдет тебе на пользу… может, хоть перестанешь брюхатить деревенских девок направо и налево.

— Да они, вроде, не против. С какой стати я должен жениться именно теперь, мадам?

Маргарет Хепберн гордилась внуком, но большую часть их общения он ее бесил — тем, что нисколько не был похож на отца. Вот и сейчас, в этой позе, которую граф принимал инстинктивно, в стойке бойца перед дракой — голова чуть вперед, руки лежат на поясе, одна из них на рукояти кинжала — и это среди своих-то! — он был копия дядюшки Болтона, но ничем не напоминал покойного Адама.

— У тебя есть какие-то существенные возражения?

— Я спросил — в чем спешка?

— Я хочу, чтобы ты вернул в семью приданое твоей невесты, иначе оно отойдет к Хоумам, лорд Джордж перебьет тебе дорогу — он уже заговаривал об этом.

— Большое приданое?

— Земли Морэм и леса в окрестностях Крайтона.

— Что ж, звучит разумно… невеста — одна из наших?

— Твоя кузина, дочь тетки твоего отца и лорда Генри Синклера. Не бойся, мой мальчик, — усмехнулась леди Маргарет, недостаточно верно прочитав его взгляд, — мужчине женитьба приносит только выгоды и удовольствия, бояться надо малютке, которой достанется такой жеребец в стойло. Впрочем, она благоразумна и достойно воспитана, я сама приглядывала за ней все эти годы, пока ты изображал из себя заговорщика.

— Все эти годы… — повторил за ней Патрик без особого энтузиазма. — Она старая?

— Одних лет с тобой.

— Куда ни шло. И… страшная? — спросил он с таким скептическим выражением лица, что бабка не отказалась от соблазна его подразнить.

— Твоей красоты с лихвой хватит на всех ваших детей, пусть даже она родит тебе дюжину.

— Тогда свадьбы не будет, мадам, — пожал плечами