Чужие в крепости. Обратный путь к себе - Альма Смит

Дни сливались в однообразную, серую полосу. Мы существовали в пространстве квартиры как два призрака, старательно избегая друг друга. Утром он уходил на работу, я оставалась в тишине, которая на этот раз не была давящей — она была моим убежищем.

Вечером он возвращался, мы обменивались парой ничего не значащих фраз о погоде или счетах за коммуналку. Это была пародия на семейную жизнь, тщательно отрепетированный спектакль для невидимых зрителей — его родителей, общества.

Он действительно «старался», как и обещал. Не опаздывал. Не грубил открыто. Иногда даже покупал продукты. Но его попытки были такими же безжизненными, как пластиковый цветок.

В его глазах не было тепла, только тяжелая, невысказанная обида и постоянная настороженность. Он ждал, когда я совершу ошибку, дам повод для нового взрыва.

В одну из таких вечерних «процедур» он, разгребая еду на тарелке, произнес, не глядя на меня:

— Мать звонила. Приглашает в гости в выходные. Все родные будут.

Внутри все сжалось. Выход в свет. Публичная демонстрация того, что «все наладилось».

— Я не поеду, — сказала я тихо, но четко.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах вспыхнула знакомая искра, но он тут же погасил ее.

— Почему?

— Потому что я не актриса, Магомед. Я не могу улыбаться твоей матери и твоим тетушкам, делать вид, что у нас все прекрасно. Они будут смотреть на меня с жалостью или с осуждением. Я не вынесу этого.

— Никто не будет смотреть на тебя, — он с силой отодвинул тарелку.

— Все будут просто рады видеть семью в сборе. Ты должна сделать этот шаг.

— Я никому ничего не должна! — голос мой дрогнул от нахлынувших эмоций.

— Я уже сделала тот шаг, который от меня требовали! Я вернулась! Чего тебе еще нужно? Картинки для альбома?

— Мне нужно, чтобы ты вела себя как нормальная жена! — его сдержанность начала трещать по швам.

— А не как затравленный зверек, которого силой притащили в дом! Хватит этого театра!

— Какой жены, Магомед? — я встала из-за стола, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Жены, которую ты два года игнорировал? Жены, которой ты изменял с первой встречной? Ты хочешь, чтобы я играла роль счастливой женщины рядом с тобой? После всего?

— А что ты хочешь? — он тоже вскочил, его лицо исказилось.

— Чтобы я каждый день падал перед тобой на колени и просил прощения? Чтобы я целовал твои ноги? Я извинялся! Я исправляюсь! Чего еще тебе надо?

— Мне надо, чтобы ты увидел меня! — выкрикнула я, и в голосе моем прозвучала вся накопленная боль.

— Не свою испорченную вещь, которую нужно вернуть на полку, чтобы папа не ругался! А живого человека, которого ты растоптал! Ты не исправляешься! Ты просто терпишь меня, как наказание! И я терплю тебя! И мы оба медленно сходим в этой аду с ума!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Воздух на кухне снова наэлектризовался ненавистью. И в этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране мелькнуло имя «Амина».

Все замерло. Он посмотрел на телефон, потом на меня. На его лице отразился ужас. Он потянулся к аппарату, чтобы отключить вызов, но я была быстрее. Я не стала хватать телефон, не стала кричать. Я просто засмеялась. Горько, истерично.

— «Порвал все контакты», — процитировала я его же слова сквозь смех, который вот-вот должен был перейти в слезы.

— Как же трогательно она скучает по тебе. Наверное, тоже не может поверить, что ты «исправился».

— Это… она сама звонит! Я не отвечаю! — он попытался оправдаться, но это звучало жалко.

— А я тебя обвиняю? — я вытерла выступившие на глазах слезы.

— Мне все равно, Магомед. Звонит она, не звонит… Это уже не имеет значения. Играй в счастливого мужа с кем хочешь. Но не включай меня в этот спектакль.

Я развернулась и вышла из кухни. На этот раз он не бросился за мной. Он остался стоять там, под аккомпанемент нового звонка от Амины.

Я заперлась в комнате. Сцена была сыграна. Занавес упал. И стало окончательно ясно, что никакого «возвращения к нормальной жизни» не будет. Был только договор о взаимном содержании в клетке. И единственный вопрос, который оставался, — кто из нас первым не выдержит и сломает решетку.

Четырнадцатая глава. Запах чужого духа

Прошло три недели с момента моего «возвращения». Три недели жизни в параллельных реальностях. Днем я была тенью, скользящей по квартире. Ночью — узником, прислушивающимся к каждому звуку за стеной.

Мы с Магомедом научились мастерски избегать друг друга. Казалось, мы достигли какого-то хрупкого, невыносимого равновесия.

Все изменилось в пятницу. Он вернулся с работы позже обычного, и с порода от него пахло не просто улицей или офисом. От него пахло дорогим, чужим парфюмом. Сладковатым, цветочным, абсолютно не мужским. И этим же запахом пропиталась его куртка, когда он небрежно кинул ее на стул в прихожей.

Мое сердце замерло. Это был не случайный запах из метро. Это был запах, который въелся в ткань. Запах близости.

Он прошел на кухню, не глядя на меня, и начал греметь посудой, разогревая ужин, который я оставила ему. Я стояла в прихожей, не в силах пошевелиться, глядя на эту куртку. На ней была длинная светлая волосинка.

«Я порвал все контакты», — эхом прозвучало в памяти.

Внутри что-то оборвалось. Не ревность. Не боль. А леденящее, абсолютное понимание. Он не изменился. Он просто стал осторожнее. Или же ему было настолько все равно, что он даже не потрудился скрыть улики.

Я не стала устраивать сцену. Не стала кричать. Вместо этого я медленно подошла к куртке, взяла ее и отнесла в ванную.

Включила воду, набрала в таз и стала стирать ее вручную, с таким остервенением, словно пыталась смыть с нее не только запах, но и все последние годы своей жизни.

Он услышал шум воды и выглянул из кухни.

— Что ты делаешь?

— Стираю, — ответила я, не поворачиваясь. Мой голос был плоским.

— От тебя пахнет чужими духами. От куртки тоже.

Воцарилась тишина. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он ждал истерики, обвинений. Получал лишь ледяное спокойствие.

— Это… от коллег в лифте надавили, наверное, — прозвучало наконец слабое оправдание.

Я выключила воду, выжала куртку и