Чертовски Дикий - Ленор Роузвуд

Лёгкие горят от попыток бежать быстрее, но я словно продираюсь сквозь патоку. Свежая метка на плече пылает, его клеймо вжигает право собственности в мою кожу; я скребу её ногтями, отчаянно пытаясь содрать, пытаясь сбросить его с себя.

— Ты, неблагодарная маленькая сучка! После всего, что я для тебя сделал!

Входная дверь прямо здесь, всего в нескольких шагах. Но ноги меня не слушаются; я застыла, парализованная, пока его тень нависает надо мной...

Я резко просыпаюсь с судорожным вздохом и колотящимся сердцем.

На мгновение я снова там, в той ужасной ночи. Автовокзал в три часа ночи, только рюкзак и одежда на мне. Запах дизельного топлива, бьющий в нос. Я отсчитываю помятые купюры за билет в единственное место, до которого смогла додуматься и где Уэйд никогда не стал бы меня искать.

Арена его главных соперников.

Я здесь.

Я в безопасности.

Он меня ещё не нашёл.

В отличие от моих повторяющихся кошмаров, наяву я всё же сбежала. Я до сих пор чувствую металлический привкус крови во рту с того момента, как прокусила ему палец, когда он схватил меня за волосы, пытаясь оттащить от двери.

Всем остальным он рассказывает, что это было нападение собаки; точнее, что его покусала собака. Нельзя же позволить прессе узнать, что его омега дала ему отпор. Но меня греет мысль о том, что, сбегая, я прихватила с собой кусочек него.

Издав дрожащий выдох, я сажусь и провожу руками по волосам. Почему они насквозь мокрые? Почему мне так холодно? Требуется всего мгновение, чтобы осознать: даже простое усилие сесть лишило меня дыхания и бросило в дрожь.

Меня трясет не только из-за кошмара; то, из-за чего я вчера чувствовала себя как дерьмо, вернулось с новой силой.

Со стоном я откидываюсь обратно в своё гнездо из тряпья, пытаясь зарыться поглубже в темноту, но это не помогает. В горле такое чувство, будто я проглотила битое стекло, и каждая попытка сглотнуть отдаётся осколками боли в шее. Тело ломит, мышцы протестуют даже при малейшем движении, и, несмотря на холод заброшенной VIP-ложи, которую я называю домом, я вся в поту.

Да. Я заболела.

Очень, очень сильно заболела.

На секунду я позволяю себе предаться жалости к самой себе и представляю, каково это — свернуться сейчас калачиком в настоящей постели, а не на диване в недрах хоккейной арены; с мягкими подушками и теплыми одеялами вместо гнезда из одежды и полотенец. Чтобы кто-то принес мне суп и чай, гладил по волосам и говорил, что всё будет хорошо.

Но никто не придет обо мне позаботиться.

Никто даже не знает, что я здесь.

И именно так всё и должно оставаться.

Со стоном я заставляю себя сесть, морщась от того, как это движение отдается новой волной боли в черепе. Но как бы паршиво я себя ни чувствовала, мне нужно раздобыть припасы: как минимум воду, а в идеале — что-то из тех вкусных синих электролитных напитков из торгового автомата, в котором обычно есть такие штуки.

Моё измученное тело протестует, пока я натягиваю мешковатую униформу уборщицы, ставшую моей второй кожей. Я прячу волосы под кепку, морщась от того, как даже это легкое давление на кожу головы усиливает колющую головную боль.

Холодный воздух бьет по лицу, как пощёчина, как только я выскальзываю в коридор, и я дрожу, несмотря на жар, который, как я чувствую, сжигает меня изнутри. А может, именно из-за него. На арене всегда холодно — так и должно быть, это же грёбаная хоккейная арена, — но сегодня холод кажется особенно пронизывающим. Я плотнее запахиваю куртку, жалея, что не догадалась надеть что-нибудь ещё.

Первый торговый автомат, к которому я подхожу, оказывается пустышкой: вода, газировка и столько гиперкофеиновых напитков с демонической тематикой, сколько никому в жизни не понадобится, но никаких спортивных напитков; ничего с электролитами. Я перехожу к следующему, пытаясь игнорировать то, как мерцающие люминесцентные лампы заставляют мою голову пульсировать ещё сильнее.

Там тоже пусто.

И в следующем.

И в том, что за ним.

К тому времени, как я проверяю полдюжины автоматов в туннелях и подсобках, меня начинают охватывать отчаяние и паника. Всё, что мне удалось найти, — это почти пустая аптечка с просроченной упаковкой аспирина, что лучше, чем ничего, но не намного.

Полный поражения путь обратно в мою комнату кажется в десять раз длиннее, чем дорога туда. Каждый шаг даётся усилием воли, а по краям зрение расплывается, пока я заставляю себя продолжать идти.

Это безумно несправедливо, что эта лихорадка так жестоко меня подкосила. Оказывается, я могла найти в себе силы выжечь свою метку утюжком для волос в туалете автовокзала, чтобы Уэйду было не так легко меня выследить, но эта дурацкая температура уложила меня на лопатки.

Свернув за угол, я замираю как вкопанная.

Там, на маленьком хозяйственном столике возле технической двери, ведущей в моё убежище, стоит сумка. Обычная чёрная спортивная сумка, которой абсолютно, стопроцентно не было, когда я уходила.

Долгое мгновение я просто стою и пялюсь на неё так, словно у неё вот-вот вырастут ноги, и она убежит. Или, может быть, взорвётся. На данном этапе меня бы не удивило ни то, ни другое.

Сумка поставлена не случайно: её не бросили и не забыли, а положили именно там, где я бы её увидела. Молния приоткрыта так, словно специально демонстрирует неоново-синий цвет нескольких бутылок со спортивным напитком — идентичным тем, что я искала всё утро.

А рядом с сумкой стоит дымящийся стаканчик с чем-то похожим на куриный суп с лапшой для микроволновки, и пар от него лениво вьётся кольцами.

Кровь стынет в жилах.

Кто-то не только знает, что я здесь, но и знает, что я больна, и оставил мне припасы. С какого, блять, перепугу им это делать?

Невозможная мысль о том, что Уэйд нашёл меня и сделал это, чтобы запугать, на долю секунды заставляет мой желудок сжаться, пока лихорадочный разум цепляется за неё. Нет. Уэйд никогда бы не действовал так тонко; если бы он нашёл меня, я бы об этом знала.

Я сдергиваю сумку со стола и неуклюже вожусь с ключ-картой, чтобы отпереть свою комнату. Я даже не дышу, не говоря уже о том, чтобы изучить содержимое сумки, пока не оказываюсь в безопасности внутри и не запираю за собой дверь.

Там коробка