Турецкая (не)сказка для русской Золушки - Иман Кальби

Я надеялась, что меня оставят в покое, что я пережду в тяжелых мыслях, замешанных на эмоциях позорного облегчения и шока от неопределенности после кончины человека, который единственный и был заинтересован в моем пребывании в этой стране. Но нет…

Кемаль, взявший моментально роль главы и распорядителя семьи, посмотрел колюче и категорично.

— Она едет с нами.

Его мать, облаченная в черное с ног до головы, словно бы и рожденная для траура, лишь недовольно поджала губы…

Пока мы ехали в Анатолию, никто не разговаривал — только шелест кондиционера в машине и мерный звук шин по трассе, уходящей куда-то между предгорьями.

Как я здесь оказалась? Как волею судьбы стала частью этого мира? Но вернее ведь, не стала… Я здесь как в чистилище. Время теперь застыло, как закрытая кора на ране. И я — чужая, желанная ровно настолько, насколько можно желать сироту, на которую неловко смотреть, но неудобно выгнать.

В Анатолии остался старый дом его матери, и именно туда должны прийти родственники, соседи и знакомые — выразить соболезнования, прочитать молитвы, поддержать семью.

Я сидела сзади, рядом со мной — строгая, напряженная, почти колючая Айгерим. Ее лицо оставалось безупречно неподвижным, но я видела, как дрожит рука, сжимавшая телефон. На переднем сиденье — Аише, тоже холодная и высокомерная, словно маленькая копия матери. Обе — как две оси, вокруг которых крутится весь этот ритуал.

А вот Кемаль…

Он ехал в другой машине, чуть впереди.

Но перед глазами стоял его взгляд. То, как он посмотрел, когда говорил, что мне придется ехать с ними… Приказной тон — властный и доминирующий…

Теперь именно он — глава семейства. И когда мы въедем в город, именно он будет стоять у дверей, принимая соболезнования. Мужчины пожимают руку, обнимают, иногда просто кладут ладонь на сердце, произнося «Башин саг олсун» — пусть будет здоровой твоя голова, турецкое выражение соболезнования. Женщины — держатся ближе, шепчут молитвы, гладят его по плечу.

Каждый турецкий город чем-то пахнет… Я поняла это еще по Стамбулу. Да и в Кемер мы как-то ездили с отцом. У него там тоже был отель. Анатолия — это смесь кофе, свежевскипевшего чая и чего-то вроде ладана. Женщины уже собрались во дворе. Некоторые были в черных платках, некоторые — в темных, скромных, но цветных одеждах. По традиции именно женщины держат дом в эти дни. Встречают гостей, готовят еду для тех, кто пришел издалека, разливают чай бесконечно, будто наливают не напиток, а утешение.

Мне не сказали, какая у меня роль. Я просто должна быть. Чужая, но живущая под их крышей, я становилась частью дома, как незнакомый предмет мебели, который неудобно трогать, поэтому его оставляют в углу.

Айше бросила на меня взгляд, от которого я будто бы снова стала подростком, провинившимся в школе.

— Не стой столбом, — холодно сказала она. — Женщины будут сидеть в большой комнате. Помоги разносить чай.

Помогать — это значит молчать.

Не задавать вопросов.

Не вмешиваться.

Просто рабочие руки.

Внутри дома женщины сидели группами. Кто-то тихо плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то рассказывал, какой хорошей души был Керим-бей. Они почти не обращали на меня внимания, но иногда я ловила быстрые, изучающие взгляды. Слухи в таких городках разносятся быстрее, чем чай остывает в стакане. Наверняка уже сказали: «русская девочка, живет у Демиров…» Мне было неприятно и неуютно…

Я разносила чай на маленьком подносе, держа его обеими руками. Здесь так принято — аккуратно, уважительно. Каждое небрежно брошенное «Тешеккур» (тур. — спасибо) вселяло в меня все больше чувства чуждости, но и какой-то странной сопричастности.

Все время где-то вдалеке звучал низкий мужской голос имама: читали Коран. Мужчины в это время были во дворе и на улице — их соболезнования происходили отдельно. Кемаль стоял прямо, будто стянув себя ремнем собранности. Он принимал каждое рукопожатие, каждый вздох, каждый взгляд.

И мне казалось, что он с каждой минутой взрослеет.

Черный цвет, суровый взгляд…

Когда уходит близкий, время тяжелеет. И ты вместе с ним.

Мне это хорошо знакомо.

Когда стемнело, дом все еще был полон. В таких местах никто не уходит быстро. Тяжесть горя разделяют долго, часами, почти молча, как будто сидят рядом, пока камень на душе не становится легче.

Айгерим распоряжалась всем — кто куда сядет, кому что подать, кто будет ночевать в доме. Она двигалась властно, почти раздраженно, словно это не траур, а соревнование по демонстрации контроля. Ее дочь лишь ходила за ней хвостиком, глядя на меня свысока.

Вечерело. Устала от монотонных действий. Эта атмосфера давила похлеще, чем в Стамбуле.

Черное платье в пол слегка испачкалось сахарной пудрой от рахат лукума. Волосы собрала в дульку и повязала платок, который мне молча еще в машине протянула Аише.

Никогда еще я не была так близко к чужой культуре, чужой семье, чужой боли. И все равно — сидя среди этих женщин, слыша их молитвы, чувствуя их тяжесть и их сплоченность — я так отчетливо чувствовала свое одиночество.

Меня расположили в одной из комнат на первом этаже.

Когда голоса в доме, наконец, затихли, а сам он погрузился в мрачную дремоту, я все никак не могла сомкнуть глаз. Все думала о том, что стала выброшенным на обочину камнем. И непонятно, какова его дальнейшая судьба…

Из моей комнаты наружу выходил балкон с небольшой лестницей. Такие часто бывали в старинных восточных домах.

Лестница манила, уводя в старый сад…

Я прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, погружаясь в красоту момента.

Чужой мир, чужие тайны…

Ступенька за ступенькой, я шла в темноту, вдыхая тонкие ароматы лилейника.

Там, в черной глубине сада, трещали цикады.

Я шла дальше, словно бы пытаясь догнать свою тень… Раствориться во мраке, который и так был вокруг чернилами.

Смотрю перед собой и… торопею. Вспышка… Оранжевый огонек, который движется и в мгновение становится еще ярче…

Затяжка.

Серый клуб дыма…

Кемаль.

Я вижу его прошивающий взгляд. Вздрагиваю…

Это беседка, которую я сразу и не заметила в темноте, идя по дорожке.

Его ноги по-хозяйски расставлены.

Весь в черном. Его цвет. Его энергетика…

Я торопею и замираю. Мне бы развернуться на каблуках и убежать…

— Прими мои соболезнования, Кемаль, — произношу сипло.

Не могу не сказать. Это неприлично, неправильно… Вот так, не по-человечески.

Снова затяжка. Усмешка мрачная.

— Старик терпеть меня не мог, Мария, — произносит он и встает, небрежно откидывая щелчком бычок, — этот дом я тоже ненавижу.