Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

Как бедная миссис Стоддард каждую ночь наносит это на ноги — одним богам известно. И как её бедный муж остается рядом с ней…

Это настоящая любовь.

— Я бы остался ночевать в Меристоуне, если бы знал, что Эзра сегодня будет делать мазь для миссис Стоддард, — говорит Калеб вздыхая, пока мы идем домой по тропинке, усеянной ветками и опавшими листьями, хрустящими под ногами. Он снова вздыхает. — После прошлого раза мне потребовалась неделя, чтобы восстановить обоняние.

Мои глаза расширяются. О да, как я могу забыть прошлый раз? Смертельная партия.

— Тебя даже дома тогда не было! — шиплю я, чувствуя, как дух соперничества между братом и сестрой наступает мне на пятки в соревновании «Кому хуже».

— А моя кожа стала фиолетовой. Фиолетовой, Калеб!

Он закатывается от смеха.

— Ах да, точно! — он пытается вздохнуть между приступами смеха. — Торговцы от тебя шарахались, потому что думали, что у тебя фиолетовая лихорадка.

Его смех перерастает в истерику, он хватается за живот, как будто ему больно так сильно смеяться.

— Заткнись, гиена.

Он отвечает ухмылкой в стиле «разве можно меня винить» и берет себя в руки, вытирая слезы. Хотя время от времени накатывающие воспоминания пробивают его на смех.

Демонстративно закатываю глаза и быстро отворачиваюсь, скрывая улыбку.

— Помнишь, в детстве мы придумали тайный язык жестов, чтобы разговаривать, не привлекая внимания Эзры?

— Конечно, помню.

— А какой жест ты помнишь лучше всего?

— Как ни странно, этот.

Он поднимает руку и дважды стучит двумя пальцами по месту над сердцем. Так мы помирились после одной из наших детских ссор. Один стук — означает, что нам жаль, а второй — что мы любим друг друга больше всего на свете.

Не могу не улыбнуться.

— Мне тоже он запомнился лучше всех.

Весь оставшийся путь до хижины мы шутим, подкалывая друг друга, как и всегда. И хотя мы не связаны кровью, нам это никогда не мешало быть семьей.

Когда мы возвращаемся в нашу хижину, там пахнет… приятно — мятой и деревом. Камин не растоплен, а Эзры нет.

То, что она ушла, не сказав ни слова, не было чем-то необычным. На самом деле, она делает так довольно часто.

Меня вдруг накрывает воспоминание.

Полные тревоги глаза двенадцатилетнего ребенка смотрят в окно, стекло дрожит от страха под сильными порывами ветра. Метель бушует уже три дня, наметая горы пушистого белого снега — того самого, в котором можно играть часами, не замечая пронизывающего холода.

Прошел один месяц и пять дней с тех пор, как Эзра ушла, и мои надежды, подобно нашему запасу дров, тают на глазах.

— Не волнуйся. Она вернется, — убеждает меня Калеб, укладывая последние четыре полена в камин.

Слой углей, раскаленных докрасна, начинает их жадно пожирать. Несмотря на его убеждения, я вижу, как он смотрит на пустую полку для дров — на его лице читаются беспокойство и сомнения.

— А что, если на этот раз она не вернется? — спрашиваю я, и мое маленькое сердечко сжимается.

Калеб берет меня за руки, смотрит прямо в глаза и говорит:

— Она вернется. Она всегда возвращается домой.

Часть меня вздохнула с облегчением.

Он хмурится, поглаживая большим пальцем мои замерзшие руки.

— Давай, иди сюда. Согреешься.

Он подводит меня к камину. Киваю и сажусь, скрестив ноги. Калеб накидывает мне на плечи одеяло.

— Хорошо, ты следи за огнем, а я скоро вернусь, — говорит он, направляясь к двери и начиная одеваться.

Отворачиваюсь от огня и наблюдаю за ним.

— Ты не можешь выйти на улицу в такую бурю. Там ничего не видно.

Он отмахивается от меня рукой.

— Со мной всё будет в порядке.

Калеб сильно вытянулся за последнее время, и его большие руки не влезают в прошлогодние перчатки, как бы он ни старался их втиснуть. Поэтому он просто натягивает рукава пониже, закидывает топор на плечо и выходит за дверь, прямо в пасть метели.

Как только дверь закрывается, я бегу к своему посту наблюдения у окна и стараюсь разглядеть его, но порывы кружащегося, бушующего снега, словно поглотили его целиком. От моего прерывистого дыхания запотело стекло. Хватаю край длинного рукава своей рубашки, натягиваю его и тру запотевшее окно, отчаянно пытаясь найти его взглядом.

Маленькие противные пальчики паники тянутся ко мне — я не вижу его.

Бегу к двери.

На ходу просовываю руку пальто и одновременно пытаюсь засунуть ноги в сапоги. Едва успеваю натянуть зимнюю шапку и выскакиваю наружу, в объятия холодной, злой бури. Она ревет мне в лицо, словно насмехаясь. Почти слышу, как она говорит: «Эта маленькая девочка — то самое подкрепление?»

Игнорируя сомнения и всепоглощающий страх, обхватываю себя руками и ищу его следы. Но не могу их найти. Буря всё стерла, как будто их никогда и не было.

Паника разливается по венам.

— Калеб! — кричу, но мой голос заглушает вой ветра. Поднимаю руку перед лицом, как будто это поможет мне лучше видеть. Не помогает.

Выкрикиваю его имя снова и снова.

В ответ буря отталкивает меня назад, поглощая мой голос, дергая за волосы и швыряя из стороны в сторону, словно я одна из своих тряпичных кукол.

Спотыкаюсь, пробираясь через снег, пальцы на руках и ногах начинают неметь. Порыв ледяного ветра сбивает меня с ног, и я падаю на землю.

Мне холодно. Страшно. И одиноко.

Слезы застилают глаза, обжигая заледеневшие щеки.

— Вставай, дитя, — раздается твердый, как камень, голос.

Поднимаю голову.

— Эзра! — кричу, вскакивая на ноги и обнимая ее за талию.

Она крепко прижимает меня к себе — мой маяк, мое спасение.

— Где Калеб? — кричит она сквозь оглушительный ветер.

— Он где-то здесь, — бормочу я, продолжая плакать.

— Я не чувствую его, — говорит Эзра, опускаясь на колени и вытирая пальцами мои слезы. — Но ты, дорогое дитя, ты можешь спасти его.

— Я… я… я не могу. Я не знаю как.

— Ты можешь не знать. Но оно знает, — она стучит по месту над моим сердцем.

Закрываю глаза и пытаюсь найти источник внутри, но когда я добираюсь до него… он заморожен. Смотрю на Эзру и бормочу сквозь стучащие зубы.

— Не получится.

— Получится. Ты слишком много потеряешь, если этого не произойдет, — говорит она, сжимая мои плечи. — А теперь борись за него, дитя, изо всех сил.

Снова возвращаюсь к источнику внутри себя, вытягиваю руку надо льдом. Надавливаю на него, но он не поддается. Смех Калеба наполняет мое сознание, воспоминания о том,