Демон играет на нервах. Долго и дорого - Афина Туле

Я замер.

Аккордеон лежал рядом на лавке — мой верный спутник, единственная действительно ценная вещь, которая у меня осталась. Отдать его было равносильно тому, чтобы отрезать себе правую руку. Но гордость… гордость кричала внутри, что сын барона Вельдмара не может мыть посуду в дешёвой таверне, как последний слуга.

— Громых, давай по-хорошему, — попытался я ещё раз, растягивая улыбку. — Я же здесь столько денег оставил за эти годы. Можно же сделать скидку старому клиенту? Или хотя бы отсрочку? Мне ведь не хватает всего пары серебряных. Давай договоримся?

— Можно, — кивнул тролль. — Либо аккордеон, либо посуда. Третьего не дано.

Я посмотрел на аккордеон. Потом на свои руки. Потом снова на аккордеон.

Внутри всё кипело от унижения. Я, Ксавий Вельдмар, третий сын одного из древнейших родов, сидел здесь и торговался за право не мыть чужие тарелки. Это было настолько абсурдно, что хотелось одновременно рассмеяться и завыть.

— Хорошо, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как горло сжимается. — Я… пойду мыть посуду.

Громых хмыкнул, явно удивлённый подобным исходом. Видимо, он был уверен, что я отдам свой инструмент, но я тоже не был идиотом. Аккордеон стоил не менее двадцати золотых, но главное было даже не в этом. Главное было в том, что он был почти частью меня.

— Неоднозначный выбор. Иди на кухню. И не вздумай отлынивать, иначе выкину на улицу без аккордеона и без штанов.

Я встал, взял инструмент под мышку и, чувствуя на себе насмешливые и жалостливые взгляды немногочисленных посетителей, пошёл через весь зал на кухню. Каждый шаг давался с трудом. Гордость орала внутри, как раненый зверь.

На кухне было жарко, душно и воняло старым жиром, горелым мясом и потом. Повар — толстый орк с огромным ножом в руках — посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Просто ткнул пальцем в огромное корыто, полное горы грязной посуды.

— Мой. До последнего блюдца. И чтоб блестело, как задница у эльфийской принцессы.

Я закатал рукава дорогого камзола, взял первую тарелку и погрузил руки в тёплую, жирную воду.

Это было… унизительно до тошноты.

Я, который ещё неделю назад ужинал за одним столом с баронами и графинями, теперь стоял в вонючей кухне и оттирал присохшие остатки еды с чужих тарелок. Руки быстро покраснели, спина начала ныть, а в голове крутилась одна и та же мысль:

«Как я до этого докатился?»

Я сглотнул вставший в горле ком, молча закатал рукава когда-то дорогого, шитого серебряной нитью камзола, который теперь выглядел жалко и нелепо. Сделал глубокий вдох, зажмурился и взял первую тарелку, погрузив руки в тёплую, покрытую склизкой серой плёнкой воду. Ощущения были такие, будто я добровольно сунул руки в помойную яму. Жир мгновенно облепил кожу, забился под ногти.

Это было унизительно. До тошноты. До глухого, бессильного скрежета зубов.

Чем я занимался? Оттирал ногтями присохшие, обгоревшие остатки чужого, полусырого мяса и чьих-то недоеденных каш.

Я мыл тарелку за тарелкой, кружку за кружкой, изо всех сил стараясь смотреть только на мыльную пену. Старался не думать о том, что ещё вчера — буквально вчера! — точно такие же оловянные кружки стояли передо мной на дубовом столе, а я, вальяжно откинувшись на спинку стула, требовал повторить эль. Тогда я был гостем. Веселым прожигателем жизни, у которого в кармане всегда звенело золото. Теперь я был прислугой. Самой низшей, бесправной, самой жалкой кухонной молью.

Сзади раздался хриплый, утробный смешок. Я обернулся. Повар-орк, наблюдал за моими мучениями, скрестив огромные волосатые руки на груди. В его маленьких свинцовых глазках светилось искреннее, злорадное удовольствие.

— Никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу, как породистый сынок барона Вельдмара моет мою посуду, — пробасил он, сплевывая прямо на деревянный пол. — Жизнь — забавная штука, да, аристократишка? Вчера ты на коне, а сегодня твоя холеная рожа в моем корыте.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Ничего не ответил. Гордость — глупая, спесивая, абсолютно бесполезная сейчас гордость — всё ещё пыталась держать мою голову высоко. Хотя плечи уже ломило, а пальцы дрожали от непривычного напряжения. Если я сейчас сорвусь и отвечу ему в своем прежнем стиле, этот гигант просто размажет меня по стене, и будет абсолютно прав.

Через какое-то время, когда гора посуды уменьшилась едва ли на четверть, на кухню вихрем влетела служанка — молодая девчонка с растрёпанными рыжими волосами и передником в пятнах от вина. На ходу вытирая руки, она увидела меня и замерла, едва не выронив тяжелый поднос. Её глаза округлились.

— Ого… — протянула она, бесцеремонно разглядывая мой мокрый камзол. — Значит, завсегдатаи в зале не врут? Это правда ты? Тот самый Ксавий Вельдмар, которого с позором выставили из родового поместья?

Я едва заметно кивнул, не поднимая глаз от корыта, чтобы она не увидела вспыхнувшего в них стыда.

— Правда. Можешь полюбоваться.

— А говорят, ты на королевском балу саму старую баронессу обозвал старой сушеной воблой, а потом залез на стол и на аккордеоне играть начал, — продолжила она с жадным любопытством, придвигаясь ближе. — И что стражники тебя еле стащили, потому что ты брыкался и кричал, что дворянство прогнило. Это тоже правда?

— Правда, — буркнул я, яростно принимаясь тереть несчастную кружку.

Девчонка звонко хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и упорхнула обратно в зал, явно собираясь разнести эту сочную новость по всем пьяным углам. Я только тяжело, обреченно вздохнул. К утру об этом позоре будет знать весь Нижний Квартал, включая портовых грузчиков и нищих. Прекрасный финал для баронского сына.

Время тянулось мучительно, издевательски медленно. Казалось, песочные часы вечности забились этим самым кухонным жиром. Руки уже не просто горели — кожа на ладонях саднила, покрывшись мелкими порезами. Спина ныла так, будто по ней методично прошлись кузнечным молотом.

Чтобы не сойти с ума, я пытался отвлечься. Закрывал глаза и вызывал в памяти лучшие вечера: блеск хрустальных люстр, аромат дорогих духов, шелк платьев красивых девушек, которые так мило краснели от моих комплиментов… Вспоминал громкий, одобрительный смех друзей, с которыми мы клялись друг другу в вечной верности за бутылкой лучшего анжуйского.

Но каждый раз эти сладкие воспоминания обрывались на одном и том же моменте — счета, которые нужно оплатить, и стремительно исчезающие, повернутые ко мне спины.