Вечная погибель - Тигест Гирма

Кидан покачала головой, не в силах осознать его жестокие слова.

Ценность.

А в чем тогда ценность Кидан? Поэтому он оставил ее в живых? И что он сделает, если она перестанет быть ценной?

Он проследил за ее темными глазами.

– Что это за взгляд? Ты ведь не станешь осуждать меня снова, правда, yené Роана?

– Ты хочешь убить Джун не ради меня, – осторожно проговорила она. – Ты боишься, что она прочтет закон дома. Узнает, что он о тебе.

Он встретил ее взгляд с равной долей гнева.

– У меня может быть больше одной причины убить, маленькая птичка. Для тебя у меня когда-то было пять.

Кидан почти улыбнулась, но не позволила ему отвлечь себя.

– Если Джун прочтет закон, то расскажет Самсону, верно? Не говори, что это не приходило тебе в голову.

От улыбки не осталось и следа. У Кидан по спине побежали мурашки от холода, моментально сковавшего лицо Сузеньоса.

– Я этого не допущу.

– Ты не тронешь Джун, – медленно сказала Кидан и поднялась с пола, откинув одеяло. – Я с ней разберусь. Подчиню дом и заставлю ее заплатить.

Кидан ожидала от Сузеньоса гнева, но его взгляд скользнул по ее голым ногам медленно и осторожно – словно это примечательное зрелище. Она забыла, что по-прежнему в шортах и огромной рубашке. У нее запылали щеки, когда коридор окутал легкий туман. Их плечи окутали знакомые, пьянящие ароматы ванной Аровы.

Это ее желание или его?

Она ждала его обычного игривого замечания, которое спровоцирует прикосновение или удар, но он молчал. И просто обнял Кидан, словно наслаждался временем с ней, как с произведением искусства.

Ее кожа порозовела от столь пристального внимания. Он словно знал – у нее внутри много всего, что можно исследовать и чем наслаждаться. Ужасные, порочные вещи. Но и нежные сны. То, о чем она никогда никому не расскажет – только ему. Она потеряла голову, увидев себя в его сверкающем взгляде.

Туман сгустился, наполнив рот слюной.

Сузеньос наклонился, и она замерла, отслеживая каждое движение. Он поднял книгу мифов, и его пальцы коснулись ее ноги. Настолько нежно, что она бы не почувствовала, если бы не следила. Она набрала в грудь воздуха и задержала дыхание, не зная, умышленно ли касание.

«Сосредоточься на книге».

Откашлявшись, она заговорила.

– Нескольких страниц не хватает. О Трех Артефактах и Трех Запретах.

Кидан всматривалась в его лицо, выискивая хоть какой-то ответ.

– Об артефактах ходит столько мифов, что недолго сойти с ума.

Слова прозвучали разумно, но он был осторожен – от слов до напряженной позы.

Они замерли в шаге друг от друга – достаточно близко, чтобы обняться – но книга и утраченные знания стали холодным напоминанием о расстоянии, которое предстоит преодолеть.

Взгляд Кидан упал на потрескавшийся кожаный корешок.

– «То, что я лгал тебе, Кидан, не идет ни в какое сравнение со зверствами, которые я совершил». Ты сказал мне это однажды. И что ты всегда, в любом случае будешь хранить знания об артефактах.

Он не стал отрицать – и как ни странно, она это ценила. Как два мошенника, они могли позволить себе открыто говорить о секретах.

– Знание – не всегда сила. Это еще и тюрьма, – ответил он. – Студенты, изучающие дранактию, каждый семестр легко и беззаботно входят в башню отделения философии, пока не узнают, что им на самом деле придется сделать. Они никогда не смогут отказаться от этого знания, как и вы. Это само по себе проклятие.

Без вампиризма насыщенный блеск кожи Сузеньоса смягчился, и на его стало легче смотреть. Дом изменил его, стер беспечность бессмертия и наполнил меланхолией.

– Я не помню, кем был до того, как узнал об артефактах, – продолжил он тихо, и в черных зрачках горела жгучая жажда. – Я мечтаю о них, я поклоняюсь им, и я провел бессчетные годы в погоне за ними. Вот что делает знание. Оно не приближает, оно отдаляет. Топит в одиночестве.

Кидан захотелось прогнать его строгость.

– Но если ты расскажешь, я составлю тебе компанию. Разве мы не поклялись?

Она отчетливо помнила церемонию посвящения. Ее слова, прежде чем клыки вонзились ей в горло:

«Клянусь относиться к тебе как к равному и требовать от тебя не больше, чем требовала бы от родных».

Когда Сузеньос промолчал, Кидан осмелилась придвинуться ближе – достаточно близко, чтобы пересчитать его ресницы. Он внимательно смотрел на нее, но не отстранялся.

Туман вокруг сгустился. И в нем открылась губительная истина – Кидан больше не могла ее отрицать. Этот дом невыносим без него. Холодный, как скорлупа, безжизненный, как ее старая квартира. Без скрипа его ручки или простой возможности поднять взгляд и увидеть его у камина, сосредоточенного на книге или артефакте, все лишалось солнечного света. Только без него Кидан осознала, насколько пугающе важно ей было его присутствие рядом.

Ее бросали всю жизнь – это стало привычным языком взаимодействия с другими. Поэтому Джун и Джи Кей сейчас занимали в ее мыслях столько места. И Кидан молилась ничего не почувствовать после ухода Сузеньоса – не так быстро, не из-за него. Но промелькнул привкус чего-то притягательного. Не такого сложного, как любовь, и не такого простого, как влечение – тревожная потребность быть рядом.

Неважно, как это называется.

Вся глубина чувств настигнет ее, только если он снова уйдет. И она отказывалась испытать их в тот момент, когда он ее бросит.

Поэтому он должен остаться.

В этом доме.

С ней.

Кидан разглядывала изгиб его губ – полных, мягких и обманчивых. Невозможно поверить, что под ними скрываются столь чудовищные клыки. Но кожа помнила их острые кончики, словно два ядовитых шипа – быстрые, болезненные и лишающие рассудка. Интересно, каково это – почувствовать эти губы на своих губах? Способны ли они на нежность – такую же осторожную, как его пальцы в ее жестких волосах.

«Не позволяй мне тебя целовать. Это будет последним, что ты запомнишь».

Затылок горел, мышцы внизу живота сжимались. Может, именно поэтому он остановил ее в День Коссии – боялся порезать ее язык на куски. Но удержаться становилось все сложнее.

Она жаждала доказательств, что по-прежнему нужна ему, когда не нужна больше никому.

В этом коридоре, прямо сейчас, он человек. Его поцелуй не должен причинить боли.

Кидан коснулась его щеки, не в силах сдержаться. Он окаменел. Осмелев, она провела пальцами вниз, к подбородку. И ожидала увидеть его торжествующую улыбку в ответ на проявленную инициативу.

Но он вздрогнул. Словно она сделана из шипов, не из плоти.

Она отдернула руку.

Лицо Сузеньоса исказилось, словно ее прикосновение было греховным, хотя он делал гораздо большее бесчисленное количество раз. Она не понимала правил их отношений.