От любви до пепла - Анель Ромазова

Меня тоже убьешь? — заявляю о своем присутствии. Он так старался меня изменить и переделать под определенные стандарты, что я почти забыла, каково это — не лицемерить, не врать и не улыбаться поверх прочной сетки светского намордника.

Глаза Севера жгут меня насквозь, сжигая все страхи до единого. Вбираю в себя его энергию. Коплю внутри, как пауэр банк, чтобы потом использовать, когда мне это понадобится. Пока достаточно того, что он рядом. Со мной. Во мне. Вколочен твердой опорой вдоль позвоночника и, буквально, вынуждает расправить плечи. Ощущать словно за спиной, прорывая кожу, растут огромные крылья.

Как скоро я смогу их расправить и парить?

Удивительно, что руки не дрожат. Я ведь и вправду выстрелю в Германа, если до этого дойдет. С чего теряться, мы уже, в принципе, поставили на кон все что у нас было.

Север окружен лжеохраной. Эпичное зрелище. Мы с Тимуром живые мишени. Стоим под прицелами взглядов. Стволами замкнуты по кругу.

— Я люблю тебя, — на полной серьезности изрекает Тимур.

Бьет по мне огневое из какого — то орудия массового поражения. Поражает всю систему жизнеобеспечения наповал. Живой жар по венам разгоняет. Не разбавленные чувства, кратерами вулкана, подрываются в ответ.

Конечно же, слышала эти три слова, но никогда настолько не пронимало. Это словно инъекция адреналина в сердце, которое должно было прекратить биться, но вопреки — взрывается. Потоки теплой крови его омывают со всех сторон.

Зачем он это сказал? Нашел время? Потом не мог? Последняя мысль шарашит как электрошокер. Неужели это правда?

Мой Север — персонаж, который не предугадать.

Еле — еле беру себя в руки, оставаясь в недвижимости. Разум плывет, но я..

Я крепче стали, теперь понимаю, что подобной силы внутри себя никогда не чувствовала. Хочу услышать, как звучит его «Я люблю тебя» в подобающей обстановке. Улыбка на губах появляется сама собой. Я хочу ему улыбаться, даже стоя на пороге того самого ада.

Кадык Стоцкого нервно дергается, от соприкосновения с холодным металлом. Каркает горлом что-то невнятное перед тем, как пальнуть струю ледяного тона.

— Каро! Карина, опусти пистолет! Я делаю это ради тебя. Я вас защищаю от громадной ошибки. Карина, послушай. я ведь никогда тебе не лгал. Что ты о нем знаешь?..Чтобы настолько доверять.

— Я знаю о Тимуре все, что мне нужно, — режу скупо, затем перехожу к требованию, — Заткнись, Герман. Заткнись и выпусти нас, — не ору, хотя и хочется.

Смотрю на Стоцкого в профиль. Все до предела заряжены негативом, но держат покер-фейс.

— Я не убийца. никогда им не был..и..не стану… Каро, ты не в том человеке ищешь врага. Я всегда был на твоей стороне, просто не сразу понял, как сильно люблю. Теперь. это потеряло смысл… Не приму назад. После. после него… — договаривает и спотыкается, захлебнувшись ненавистью. Слишком хорошо знаю вкус этой эмоции, чтобы уловить незамедлительно.

— Она моя. Для меня создана. Рождена быть моей и только, — относительная мягкость сменяется лютой жестью, что и у меня кровь подстывает, — Если не догоняешь, то скажу проще, я пришел не хуями меряться, а увезти свое. В рот я ебал, что у тебя на уме и Карина тоже, — делает заявления Север за нас двоих. Озвучивает мои мысли, придав им свою довольно грубую трактовку.

Весь разговор вьет жилы в тугие кольца. Как идиотская игра в мафию, и я боюсь оказаться тем самым городом который спит, пока вокруг творятся горы всего непонятного.

— Блядь! Герман. пожалуйста, сделай хоть раз что-то ради сыновей. перестань быть холодной скользкой тварью. Дай нам всем возможность, вырваться из ада. Не вынуждай жать на курок, а потом жить с этим грузом. Если говоришь, что любишь, так отпусти без крови, — не миротворец, но беру на себя эту миссию. Потому что Ванька в доме. И он может услышать. Не доведи господь, если увидит.

Герман приступает к той части, которую я всеми фибрами ненавижу. Пророческие толкования и навешивание ярлыков. Будто бы он всех видит насквозь.

— Думаешь, я ни разу не пожалел, что сотворил это чудовище своими же руками, покрывая убийства. Правду говорят, что чувство вины выжирает разум и мешает разглядеть, в ком скрывается зло. Монстров невозможно исправить. Их нужно уничтожать, еще в утробе, — выровняв дыхание, осуждающе качает головой. Скорее всего, самого себя упрекает, что не убил Севера раньше. Начав снова говорить, подтверждает мои догадки, — Тимур монстр. Безжалостный. Расчетливый. В нем нет любви, в которой он признался. Надеюсь, когда ты это поймешь, будет не слишком поздно, — закончив исповедь, Герман дает отмашку, сопровождая усталой безэмоциональной оговоркой, — Влад, Ратмир… уберите оружие, пусть идут.

Они послушно сдвигают стволы, оставляя глазами на нас точки пристального контроля. Внутри бушуют пароксизмальные явления, нервные окончания заламинированы напряженностью данного момента.

Слоумо отдыхает, в сравнении насколько растягиваются секунды, требуемые для того, чтобы перевести дух и, наконец, ощутить запах незримой свободы.

Кажется, я сама застываю соляным столбом и не решаюсь убрать ствол от виска Стоцкого.

Набита его благородством под завязку, что не верю пламенным утверждениям, а Герман стопроцентно убежден в том, что говорит. Именно это вносит сумятицу, но…

Он отменный лжец, знала бы его не так близко, то повелась и поддалась сомнениям. Внимаю скрытую угрозу, а вот определить от кого ей смердит, просто не в состоянии.

Не мешкай. Дают шанс бежать — беги без оглядки, — все, о чем себя прошу.

Вроде и не питала иллюзий, но ведь я не за себя переживаю.

Север, как ни странно, тонко чувствует поросль моей нерешительности. Незаметную для окружающих. А он ее видит. До странного пугает прочность нашей двухсторонней связи.

Подходит, обнимая со спины. Фиксирует мои руки, перекладывая свой указательный палец на курок.

— Не надо, — успеваю выплеснуть до того, как он нажмет, — Мы не они. Не стреляй. Я не хочу, чтобы ты обнимал нашего ребенка, руками запачканными кровью.

Как-то обобщаю про ребенка, позабыв определить грани. Ванька только мой. У Тимура иная цель — Я.

— Пойдем, Каринка, — приглушенно и вместе с тем шумно. Окутывает своим дыханием, прыская в меня глотком чистого, свежего воздуха. Накатившие сомнения сливаются прочь, будто бы их и не было.

Передаю ему оружие и освобождаюсь из объятий. Герман остается на месте, обливая нас искореженной ухмылкой, лицевые мускулы посекундно сокращаются в спазмах. Чувствует, что мы спелись в унисон, но продолжает глядеть свысока.

Бог ему судья.

Передергиваю рычаг внимания, к тому, кто наиболее важен. Бегу к холлу, по пути поднимая брошенную сумку. На лестнице перенимаю из рук Яны свое