Сладострастие. Книга 2 - Ева Муньос

мог не злиться? Как бы я справился с тем, что ее тело не лежит в моей постели? Мои глаза знали, что никогда раньше не видели женщину, похожую на нее. Она казалась идеальной, но на самом деле таковой не была, и мне хотелось сломать ее броню.

Я хотел, чтобы она поняла, что запретное часто стоит того, когда грешишь с правильным человеком. Она не была такой невинной, ведь невинные не смотрят так, как смотрела она, и этот чертов взгляд сбивал меня с ног снова и снова. Признаюсь, я не доверял ее любви и проводил ночи, думая о том, что будет, если я влюблюсь. Я уже видел, как она подвела Братта, и, хотя виноват был я, я боялся, что не смогу контролировать свою страсть. У меня был период отрицания, когда я не принимал реальность и замыкался в пузыре лжи, притворяясь, что все в порядке; однако ничего не было в порядке, потому что я был и остаюсь влюблен.

Я был идиотом, не заметив, что после нашей встречи на вечеринке у Братта ничего не было прежним. Это было не влечение и не сексуальная привязанность, это было что-то большее, и это отражалось в ревности, в желании иметь ее все время, в иррациональной ненависти к Братту и в постоянном желании избавиться от него. Я понял это, когда ее «я люблю тебя» заставило меня почувствовать себя великим, несмотря на то, что барьеры только отнимали у меня время.

Было абсурдно верить, что я изменюсь, если это она изменила меня, показав свою плохую сторону, потому что мне не нравится, когда она милая и нежная, мне нравится, когда она такая, какая есть. Мне нравится Рэйчел, которая посмотрела на меня с вожделением в день нашего знакомства, которая наполнилась злобой, прежде чем соблазнить меня в моем офисе, и которая не боится смотреть мне в глаза и говорить, как сильно она меня любит.

Братт входит в кабину с покрасневшими глазами.

— Такое происходит, когда ставишь хорошего человека рядом с плохим.

Я молчу.

— Это все твоя вина, — рычит он. — Ты заставил ее поехать в Москву, поставил рядом с тем, кто всегда ее ненавидел. Видишь, я не лгал, когда говорил, что все, к чему ты прикасаешься, превращается в гниль?

Я думаю, как бы ему мозги выбить.

— Видишь, что ты делаешь, когда появляешься?! Ее убьют, если еще не убили!

— Заткнись! — требую я. Об этом думать — все равно что ножом в грудь.

— Ты превратил ее жизнь в дерьмо, а теперь еще и отдаешь в руки преступнику!

— Я не брошу ее, так что не приходи сюда и не разглагольствуй о том, чего не знаешь!

— И что же сделает уважаемый полковник? — спрашивает он с сарказмом. — Скажет своему заклятому врагу, чтобы тот вернул ее живой и невредимой?

— Что я могу ему предложить? — Я встаю, сбрасывая с себя наручники. Твое гнилое тело в качестве дани его воронам.

Он бледнеет, потому что знает, что я не святой, что когда я открываю двери того, что у меня заперто, меня никто не остановит. Моя рука не дрожит, когда я убиваю кого-то.

— Рэйчел не останется ни с Антони, ни с тобой, — заявляю я. Я предупреждаю тебя здесь и сейчас, так что хватит уже, потому что так же, как я могу убить его, я могу убить и тебя.

— Капитан Паркер хочет вас видеть, сэр, — сообщает Алан из-за двери.

Я использую остатки самообладания. Как бы я ни хотел запереть его за измену, я должен выслушать подробности похищения.

— Пусть входит, — приказываю я Алану. А ты убирайся.

— Это мою девушку похитили, — настаивает он. — Паркер тоже должен мне объяснения.

Я не замечаю, как жалко звучат мои слова.

Паркер входит, опираясь на плечо Алана. Он неузнаваем с опухшим лицом, на шее у него горловой бандаж, а рука зафиксирована в повязке.

— Зачем ты пришел? — спрашивает Братт. — Обвинять ее в своих травмах и переломах?

Он опирается на металлическую стену и приказывает Алану отойти.

— Говори! — требует Братт. — Расскажи нам, как ты отомстил за шесть лет тяжелой обиды, бросив ее.

Как бы он ни пытался удержаться на ногах, ноги отказывают ему. Немец обращается прямо ко мне.

— Я не хотел ее бросать, полковник, — прочищает горло. — Может, у нас не были лучшие отношения, но я никогда не хотел ее бросать.

— Ты лжешь! — восклицает Братт. — Ты хотел отомстить мне!

— Нет, как бы я ни ненавидел тебя, я не способен покушаться на жизнь Рэйчел.

— Лжец! — кричит Братт. — Не притворяйся хорошим, я знаю, что ты ее ненавидел. Ты просто лицемер.

— Я лицемер? — защищается он. Ты забыл, что это я пытался сблизиться с ней раньше тебя? Ты забыл, что это ты лишил меня всякой возможности поговорить с ней?

— Это было в прошлом.

— Да, это было в прошлом, но то, что у меня ничего не получилось, не значит, что я отдам ее мафии только потому, что ее тупой парень мне не нравится.

— Я видел, как ты с ней обращался. — Я подавляю желание кричать на него. — Как ты хочешь, чтобы я тебе поверил, когда я был свидетелем всех твоих злодеяний?

— Вы ошибаетесь, полковник, доказательства могут быть против меня, но я не виноват в том, что ее увезли. Антони Маскерано остался там ради нее.

Мне кажется, что меня ударили в самое больное место. Одно дело выбрать солдата наугад, а другое — рисковать жизнью только для того, чтобы забрать конкретного человека.

— Алессандро Маскерано крикнул ей, чтобы она не убегала, что они знают, где она, и не уйдут без нее.

Еще один сильный и лаконичный удар. Я знал, что в Москве будут проблемы, но не предполагал, что Антони будет в Герреро.

— Он оставил меня в живых, чтобы я передал вам сообщение: он сказал, что Рэйчел теперь его, и что как лидер мафии он потребует вашу голову на блюдечке с серебряной оправой.

Мое лицо горит... — Его. — Я должен умереть, чтобы это произошло.

— Я знал. — Братт заложил руки за голову. — Твой чертов план был полным провалом. Наверняка он уже убил ее...

— Может, он ранен, страдает и не доверяет мне, — продолжает Паркер, — но я не собираюсь отворачиваться от этой проблемы. Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы вернуть ее.

— Нам не нужны люди с героическими иллюзиями, — вмешивается Братт. — Нам нужно договориться, пока ее не разорвали на куски.

С Маскерано никакой договоренности не будет.

— Он объявил нам войну, — отрезает