Дикий принц - Сиенна Кросс

болтовня эхом отдаются в коридоре, и я напрягаюсь. Ради всего святого, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Звук затихает мгновение спустя, и я вздыхаю с облегчением. После месяца, проведенного в ожоговом отделении пресвитерианской больницы Нью-Йорка, лучшего специализированного учреждения на континенте, по словам Papà, я подумал, что наконец-то готов встретиться лицом к лицу с миром.

Но, черт возьми, звук всего этого счастья только увеличивает мои страдания.

Алисия вкатила меня на вечеринку в больничной робе, под которой скрывается удручающая компрессионная одежда, я единственный мудак, не одетый в костюм или смокинг. Я отказалась прийти со своей постоянной сиделкой, эта невероятно жизнерадостная женщина только заставляет меня чувствовать себя инвалидом. Быстро поздоровавшись с членами моей семьи, я продержался в большой комнате в квартире Серены всего минуту, прежде чем оторваться от своей близняшки и нырнуть в свободную спальню моей кузины.

Сейчас меня окружают неразборчивые голоса и довольный смех, каждый счастливый звук только усиливает горечь в моем сердце.

Как я стал таким?

Как я умудрился так быстро упасть? От наследника трона Gemini Corp, когда женщины бросаются к моим ногам, до этой оболочки мужчины с ужасными шрамами через половину моего тела, едва способного ходить, трахаться и делать что-либо самостоятельно...

Дверь распахивается, ударяясь о стену, и я бормочу проклятия за то, что забыл запереть ее, когда, пошатываясь, вошел. Серена отшатывается назад, Антонио приклеивается к ее рту, его рука гладит ее задницу.

О, черт возьми, нет, это последнее, что мне нужно.

— Разве у вас, ребята, нет своей комнаты, чтобы заниматься этим? — Шиплю я.

Антонио отпускает Серену, и она оборачивается, ее глаза, остекленевшие от шампанского и похоти, встречаются с моими. — Какого черта ты здесь прячешься?

— Мне нужна была минутка.

Ее глаза расширяются, счастье, которое было мгновение назад, исчезает. — Ты в порядке? Тебе больно? — Она бросается к кровати, на ее лице написано беспокойство.

— Я в порядке, Сир, расслабься. — С того момента, как меня выписали из больницы в Милане и я вернулся на Манхэттен, она хлопотала надо мной, как наседка. Она всегда была такой со всеми кузенами, но никогда до такой степени. Я знаю, она чувствует себя чертовски виноватой за то, что произошло в Милане. Она думает, что это ее вина, что она каким-то образом мне обязана, но от ее вины я чувствую себя только хуже.

И ее жалость...

Это самое худшее из всего.

Это не только от нее, но и от всей моей семьи, вот почему я старался избегать всех, насколько это было возможно. Видеть жалость в их глазах, когда они смотрят на меня, хуже, чем боль от пересадки кожи, ухода за ранами, бесконечной физиотерапии, всего этого.

— Может, нам стоит дать Алессандро немного побыть одному? — предлагает Антонио, обнимая ее за талию.

Умный мужчина. Как бы сильно я ни презирал этого парня, когда они впервые встретились, я не могу отрицать, что он идеально подходит для нее. И, как ни странно, я не виню его в том, что произошло. Это был мой отец, которого похитили много лет назад, и причина, по которой он и мои дяди убили мать Сантьяго. Я тоже не считаю их ответственными, это долбаный мир, в котором мы родились.

Нет, я должен был действовать быстрее, должен был лучше осознавать свое окружение. Если кто-то и виноват в том, что я сгорел при том взрыве, так это я сам.

— К черту это, — отвечает Серена Антонио. — В команде кузенов мы поступаем по-другому. — Она выбегает за дверь и кричит на весь коридор.

— О, черт возьми, — выдыхаю я, когда слышу, как она зовет каждого из наших кузенов, одного за другим.

— Я пытался, — Бормочет Антонио, поднимая плечи.

— Как ты терпишь всех нас? — Этот вопрос выскакивает непрошеным, когда я заставляю себя сесть, скрипя зубами от боли. В последние несколько недель мне стало легче разговаривать с женихом Сир, чем со своей собственной семьей. Может быть, это потому, что он тоже выжил, когда его сожгли заживо, а может быть, потому, что он не был близок ни со своим собственным отцом, ни с братьями и сестрами. В последнее время я от них просто задыхаюсь.

Глупая ухмылка мелькает на его лице, и я тут же жалею, что спросил. — Потому что я знаю, как сильно Серена обожает всех вас, и я люблю ее.

— Любовь, безусловно, непостоянный зверь, — бормочу я.

— Когда-нибудь ты поймешь.

Вырывается холодный, глухой смешок. — Я не думаю, что любовь ждет меня в будущем, Тони. — Затем я показываю на свою покрытую шрамами шею и щеку, не говоря уже обо всех слоях бинтов, скрытых под моей свободной одеждой. — Я выгляжу как гребаное чудовище.

Он качает головой, знакомая вспышка жалости всплывает на поверхность. Но он быстро скрывает это, и мне требуется всего секунда, чтобы вспомнить почему. У него тоже есть шрамы от пожара, который он пережил. Они ничто по сравнению с моими, но все же я почти беру свое бессердечное замечание обратно. К счастью, он уже заговаривает, прежде чем я успеваю сообразить, что сказать.

— Мы все так или иначе монстры, Але. Нужна только подходящая женщина, чтобы не обращать внимания на нашу темноту, на наши недостатки, физические или моральные. — Он улыбается, и это искренняя улыбка, не похожая на те, которые я получаю от случайных прохожих на улице, когда они пялятся на мои бинты. — Ты был бы удивлен, узнав, что любовь может найти тебя, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

— Верно, — ворчу я. Может быть, я найду горячую слепую девушку на их свадьбе в следующем году.

Говоря о будущей невесте, входит Серена, за ней следуют Белла, Раф, Мэтти и Алисия. Рука Антонио опускается на поясницу Серены в тот момент, когда она входит в комнату, — такого небрежного прикосновения у меня больше никогда не будет. С тем, что почти каждый из моих кузенов нашел свою любовь, наша команда кузенов растет в геометрической прогрессии. Я должен быть счастлив за всех, но моя неистовая горечь только поглощает это.

— Что ты здесь делаешь, хандря? — Спросила Белла, сжимая в кулаке бокал шампанского.

Теперь не только ее взгляд прикован к моему. Они все смотрят на меня, наблюдают, ждут, ходят по яичной скорлупе. Худшая часть всего этого — не шрамы, не боль и не тот факт, что я даже не могу нормально ходить. Это то, как они смотрят на меня. Как будто я уже наполовину мертв.

— Я просто не в настроении танцевать, —