Сердце и порох - Э. Б. Голден

Нырнула в переулок, швырнула себя на ближайшую пожарную лестницу. Оркестр выстрелов взял новую ноту, и я дернула за нитку иллюзии, стала другой. Я карабкалась и спотыкалась по крышам в сторону порта, но корабль, на который я купила билеты, уже ушел, а реформисты каким-то чудом победили.

И тогда я услышала детей. «К Закоулкам потащили!»

Отец не заслуживал боли в моей груди. Моего сострадания. Он не сделал ничего, ради чего мне стоило рисковать жизнью, лишь чтобы посмотреть, как он умрет. Но мое тело унесло меня к месту казни само собой.

Спрятавшись на башне с часами, я смотрела, как вышел на сцену барон Хулей, понимала, что за все это время, шпионя за ним для Эзнура, даже не заметила его участия в восстании реформистов. Смотрела, как революционеры подводят пленных ставов к краю моста по трое, натягивают им на головы черные мешки и затягивают петли на шеях, как сталкивают их вниз. На поверхности ужаса бегало осознание, но я отказывалась на него смотреть.

И тут они вывели отца.

Одному из реформистов приходилось держать его на ногах. Было очевидно, что он и так умирает. Ему было не пережить эту ночь, но Хулей все равно делал из него пример.

Когда он посмотрел на толпу, на нем было лицо мистера Финвейнта.

Я провалилась под лед замерзшего озера собственного шока. Вопросы, которые я копила столько лет, вырвались наружу, словно птицы: «Почему ты мне не сказал? Почему мы не сбежали?» Но этим птицам было не суждено достичь суши, потому что рабочий натягивал на голову отца мешок, отнимая у меня последний в жизни шанс узнать его настоящее лицо или историю.

Я была слишком далеко, чтобы услышать приказ, столкнувший его с края.

Слишком далеко, чтобы услышать, как хрустнула его шея.

Но я почувствовала этот звук, увидев, как дернулось его тело, как поморщилась толпа. Как едва заметно вздрогнула земля под моими ногами.

Довольный рев зрителей наверняка слышали даже на континенте. Я сидела на крыше. Все вокруг кружилось. Хулей говорил, объявлял миру готовность отомстить Ворставу, но в ушах так звенело, что его речь была лишь гудением на фоне.

Заглянув в себя, я нашла огонь, который был готов опалить весь мир. Я была так зла. На отца, на ставов, что манипулировали нами, на себя саму за эту предательскую, колючую скорбь. Отец был мертв. Он был мертв из-за своих же ошибок, и мне надо было шевелиться, чтобы избежать той же участи. Скоро реформисты заметят наши метки – если не заметили уже – и начнут прочесывать каждую пристань, проверять каждого, кто попробует уплыть. С острова станет не сбежать.

«Стань кем-то другим».

По венам разлилось отрицание. Стану, решила я, но не так, как это видел отец. Я отказывалась жить, как он, перетекая от истории к истории, от лица к лицу, никогда ни к чему и ни к кому не привязываясь. Не собиралась прятаться от собственных желаний.

Со смертью ставского режима у меня появились новые возможности, и я собиралась ими воспользоваться. Оставить все, чем я была, – мои преступления, ошибки, отца и его предательства – на этой крыше. Найти Брегана, присоединиться к «Тайным Игрокам» и наконец-то стать той, кем я всегда мечтала стать.

Сцена пятьдесят седьмая

Фирин

Сейчас

Воспоминания топили меня, но я боролась с волнами изо всех своих сил.

– Услышь же меня, мама, – зачитала я с ядовитой решительностью. – Я пришла сюда не со зла. Я пришла освободить нас обеих. Ты сделала мне больно. Ты причинила мне столько разной боли… – Реплика натянулась, треснула.

Колени задрожали, и я наконец-то поняла, почему мне было так сложно смириться с прощением Инсеи. Годами я отказывалась прощать отца. В ночь восстания я думала, что веревка на его горле оборвала ответы на все вопросы, что так долго преследовали меня, но на самом деле я лишь отказывалась признавать, что все ответы были мне давно известны. Несмотря на то что отец прятался годами; несмотря на то что я так и не знала его настоящего лица, я знала его.

Отец меня любил.

Своей собственной, ядовитой, неправильной любовью, он любил меня достаточно сильно, чтобы рискнуть жизнью, пряча меня от ставов, выучить меня выживать в мире, который должен был стать моей тюрьмой. Пусть я и не могла одобрить его поступков, я могла понять его мотивы – и если я могла простить его, может, я могла простить себя саму.

Чувствуя, как сердце истекает кровью в груди, я уставилась на точку где-то за спиной Брегана.

– Но я вижу твои раны, – произнесла я. – Я вижу боль, что они причиняют тебе. И зло, которое они заставили тебя совершить. И за это я прощаю тебя, но я больше не намерена страдать от твоего возмездия. Никогда.

– Занавес, – прошептал Бреган.

Ноги подкосились.

Я упала на четвереньки. Он тут же оказался рядом, гладя меня по спине, и у меня вырвался надрывный всхлип. Когда Бреган обнял меня, я уткнулась лицом в его грудь, и моя любовь к нему впилась в него когтями.

– Я так ошиблась, – выдавила я. Поставила под угрозу всех, кого любила, лишь бы защитить саму себя. Спрятаться от своего стыда. – Нельзя было доверять Хулею. Он подставил Дрейфи, Бреган. Это он подорвал митинг.

Повисла тишина. Я заставила себя поднять глаза, но Бреган не выглядел испуганным или хотя бы удивленным.

Он поник головой:

– Знаю.

– Ч-что? – Сидя между его ногами на одеяле, я развернулась к нему лицом.

– У того, кто заложил бомбу, было лицо Аддима Таидда, но это был не он. Звучит как бред, знаю, сам бы не поверил, если бы не видел…

– Я тебе верю, – сказала я, утирая щеки. – Можешь не объяснять.

Он сглотнул.

– Ну, я пытаюсь выйти на связь с Дрейфи, попробовать понять, можем ли мы что-то сделать. Нужно было раньше догадаться. – Он покосился на горизонт, словно бы виня себя, что было просто смешно. Винить тут можно было только меня.

– Я соврала «Вестнику», – сказала я.

– Я тоже сказал газетам, что это Дрейфи.

– Но ты не знал. А я знала. – Я схватила его за колено. – С самого начала подозревала, что что-то тут не так. В обмен на спонсорские деньги Хулей попросил меня доставить конверт, тот самый, что ты нашел в Пальцах. Я не знала, что в нем, но после статьи об оружии поняла, что подложила доказательства против Дрейфи. Он убил их… – Мой голос