Сердце и порох - Э. Б. Голден

– Почему ма так ненавидела барона Хулея? – спросил он.

Па фыркнул:

– Потому что ему не нравилось, как она играет.

– Не верю. – Бреган четко помнил, что ма всегда говорила, мол, барону доверять нельзя, но па всегда отмахивался от нее. Что, если ма знала о бароне больше, чем показывала?

– Ну хорошо, Бреган, – вздохнул па, обмякая на матрасе. – Я ужасный отец, твоя ма была идеальным родителем. Я ее оттолкнул. Я разрушил твое детство. Не стоило мне рисковать жизнью в борьбе за свободу и твое будущее. Это ты хотел услышать?

Сердце внезапно заныло так сильно, что Брегану захотелось вырвать его из груди. Зачем он сюда пришел? На что надеялся?

Па жил и дышал верностью. Если он себя чему-то посвящал, то отдавался делу целиком, не отвлекаясь. Когда-то это были Бреган и его мать, но потом появилось движение реформистов, ма начала скрывать, что присоединилась к театру, и верность нашла себе новую цель. Но, может быть, такая одержимость вела к заблуждениям.

Отец видел только то, что хотел видеть. Когда ма скрыла свою игру в театре, он решил, что она просто одержима славой, лишь бы не признавать, что в одиночку он сделать ее счастливой не смог. Когда услышал, что Мезуя взяла в труппу Брегана, посчитал, что она его использует, потому что так было легче, чем осознать, что это его решения оставили Брегана бездомным. Когда Бреган вернулся на сцену, па посчитал его трусом, потому что иначе бы пришлось понять, что Бреган не хотел быть таким, как он.

И вот теперь столько нехороших знаков указывало на барона Хулея, но па отказывался их видеть. Это бы значило, что он потерял жену, бросил сына и попал в тюрьму ради неправильного человека. Четыре поколения жертв впустую.

Опершись локтями о кровать, Бреган закрыл глаза. Он ведь делал то же самое. Ему так хотелось оставить революцию позади и наконец-то зажить, не будучи вечно начеку, что он стал изо всех сил доказывать, что Хулей – правильный лидер. Позволил своему эгоистичному желанию игнорировать и оправдывать все нехорошие звоночки.

Понятно, почему Аддим с Жаком ему не доверяли. Он бы их никогда не послушал. Точно так же, как не слушал его сейчас отец.

– Нимсаирт, ты живой? – раздался по ту сторону ширмы голос президента.

Бреган подскочил на ноги, когда тот вошел.

– Мистер президент! – сказали они с отцом хором.

Барон пожал руку па. Они оба сияли, словно выиграли битву, а не выжили во взрыве. В перемазанном пеплом костюме Хулей выглядел образцовым заботливым политиком. Сколько же в нем было фальши?

– Рад, что ты в порядке, сынок. – Президент пригвоздил Брегана к полу пронзительным взглядом голубых глаз. – Получилось выследить Таидда?

В щели ширмы появился Жак, явно подслушивая, и Брегану показалось, что он стоит на западном пляже и на него летит первая волна надвигающегося шторма. Если он ошибся насчет взрыва, то рисковал лишиться доверия президента, может быть, даже попасть в тюрьму. Но если он был прав и ничего бы не сделал?

– Таидд ускользнул, – соврал он. – В неразберихе потерял его.

Жак снова исчез из виду.

Президент вздохнул:

– Ничего, скоро поймаем. Пока отдохни, выглядишь как мертвец. Этой стране нужно что-то хорошее для поднятия духа, так давайте подарим им блистательную премьеру.

Бреган оставил президента с отцом. Жак молча прошел за ним из больницы на улицу и половину дороги до театра. Ни один из них так и не заговорил, пока Бреган не нырнул в переулок срезать путь.

– Прости, что не сказал тебе, – выпалил Жак. – Но у меня были подозрения насчет Хулея, а ты был ему так верен. Я вступил в кампанию Дрейфи, чтобы защитить Финнин.

Слова били по нему, словно кулаки.

– Ты ему соврал, – добавил Жак. – Про то, что отпустил Аддима. Почему?

– Потому что сам не знаю, во что верить.

– Это Хулей сам сделал, да? Взрыв?

– Не знаю. Я не могу… – Кожа Брегана казалась такой натянутой, что один неверный вздох грозил разорвать ее по швам и обнажить кости. – Можешь устроить мне встречу с ним? С Дрейфи?

– Он в глубоком подполье, Брег.

– Ну хотя бы передай, что я хочу встретиться.

– Могу попробовать, но не факт, что он захочет.

И будет прав.

– Просто попытайся.

Он вышел из переулка один.

Дойдя до храма, он понял, как отчаянно не хочет сейчас быть среди труппы. Беспокойство, вопросы – все это было бы просто невыносимо. Так что он взобрался на крышу колокольни.

Она уже была там.

Когда Фирин поднялась на ноги, вечернее солнце осветило ее силуэт, подобно картине гвинской святой. Когда она подбежала к нему и зарылась в его грудь, все его острые края размягчились, и он вцепился в нее изо всех своих сил.

– Прости, – выдавила она.

– Тебе не за что извиняться. – Он на все смотрел не так.

Его большой палец замер над фиолетовым синяком на ее виске, подчеркивающим теплый цвет ее глаз и единственную родинку на лице в смазанном макияже. Святые, она была прекрасна. Прекрасна и болезненна. Он был так занят своими скорбью и желанием, что не замечал ее очевидной боли. Не позволял себе обратить внимание. Годами его отец отмахивался от меланхолии ма, оставляя ее на потом, когда пройдет реформа, когда мир станет безопаснее, или сваливая все на дурной характер и эгоизм, лишь бы не чувствовать себя виноватым.

И Бреган делал то же самое, рисуя себе собственные истины касательно Фирин. Было куда проще сделать ее злодейкой, чем признать ее боль и собственную вину в том, что он подвел ее четыре года назад. Что бы с ней ни случилось, она скрывала это от него не из-за недоверия или манипуляций. Она давила это в себе, потому что острые края грозили разорвать ее на части.

Он был таким глупым и таким эгоистом, святые бы его побрали.

Но теперь его глаза открылись, и он собирался начать ими пользоваться.

Сцена пятьдесят пятая

Фирин

Сейчас

Спустя несколько дней после взрыва моя игра была хуже некуда. Прогнав четверть постановки, Мезуя остановила нас, чтобы обсудить небольшие правки в освещении. Мы начали репетировать еще до рассвета, а сейчас солнце уже давно ушло за горизонт. Воздух в комнате был тоньше кружева.

Я старательно раскладывала обратно по местам реквизит, пытаясь игнорировать вонзающиеся в меня со всех сторон взгляды. Спектакль был почти готов, все составляющие были практически идеальны. Кроме меня.

За моей спиной труппа шепталась,