Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

если нет? — спросил Торвальд.

Я посмотрела на лестницу.

— Тогда хотя бы говорящим перед смертью.

Мы поднимались медленно.

Старая лестница скрипела под весом меньше, чем хотелось бы, но больше, чем позволяла тишина. Наверху был короткий коридор и две двери.

Левая — приоткрыта.

Правая — закрыта.

Шорох снова донесся из левой.

Торвальд пошел первым.

Плечом.

Без пафоса.

Дверь распахнулась.

Внутри — спальня.

И у дальнего окна человек.

Не старик.

Не писарь в очках, как я почему-то успела себе вообразить.

Мужчина лет сорока, сухой, с острым лицом и пальцами, испачканными чернилами до самых ногтей. На столе у окна лежали разорванные листы и горящая свеча, к которой он уже тянул последний свиток.

— Нет! — рявкнула я.

Слишком поздно.

Он сунул бумагу в пламя.

Каэл метнулся быстрее, выбивая свечу из руки, но часть края уже успела почернеть.

Мужчина попытался рвануться к окну.

Торвальд перехватил его поперек груди, впечатал в стену так, что рама жалобно застонала.

Я подлетела к полуобгоревшему свитку.

Пальцами сбила огонь.

Обожглась.

Плевать.

На уцелевшей части оставались строки.

Неровные.

Поспешные.

…при достижении шестнадцати зим имя Марена сохраняется только до пересечения внешнего моста

после этого возможен возврат под новой северной легендой

готовить не как дочь

как возвращенную милость…

У меня в груди все рухнуло и тут же собрало себя заново.

Гораздо жестче.

Не просто ждали.

Они собирались вернуть ее.

Не как Лиору.

Не как найденную дочь.

Как новую, удобную версию чуда.

Как возвращенную милость.

Как фигуру под легендой.

Я выпрямилась.

Медленно.

Очень медленно.

Переписчик уже бился у стены, но Торвальд держал крепко.

Каэл стоял рядом, слишком тихий, слишком внимательный.

— Как вас зовут? — спросила я.

Мужчина молчал.

Слишком упорно для случайного служащего.

Хорошо.

Я подошла вплотную.

Показала ему полуобгоревший свиток.

— Неверный выбор, — сказала спокойно. — Надо было жечь меня, а не бумагу.

С бумагой ты опоздал.

Он впервые поднял на меня взгляд.

И в этих глазах не было безумия.

Не было фанатизма.

Только неприятная, служебная убежденность, с которой люди делают худшее, если считают это порядком.

Ненавижу таких больше всех.

— Имя, — повторила я.

— Севран Даль, — сказал он наконец. — Внутренняя перепись.

— Очень хорошо, Севран Даль. Теперь ты расскажешь мне, почему мою дочь готовили к возвращению под другим именем и кто именно должен был принять ее обратно как “милость”.

Он усмехнулся.

Совсем слабо.

Даже сейчас.

— Уже поздно, ваше величество.

— Для чего?

— Для того, чтобы вернуть ее просто как ребенка.

У меня похолодели пальцы.

И не только от льда.

— Значит, она жива, — сказала я.

Он молчал.

Но этого было достаточно.

Да.

Жива.

Где-то.

Как Марена.

Как белая прибыль.

Как возвращенная милость.

Как все, что угодно, кроме дочери.

Я почувствовала, как по стенам дома снова побежал иней.

На этот раз никто не сказал мне дышать.

Потому что все трое и так поняли:

мы дошли до точки, после которой история перестает быть поиском мертвой девочки.

Теперь это гонка за живой.

Глава 33. Жена моего врага

Севран Даль не выглядел человеком, который считает себя проигравшим.

Вот что меня насторожило сильнее всего.

Не страх.

Не паника.

Не попытка вывернуться в жалость.

Даже не фанатичная преданность той сети, что годами переписывала живых в удобные строки.

Нет.

Он стоял, прижатый Торвальдом к стене, с чернилами под ногтями, с побелевшим от удара лицом, и все равно смотрел так, будто у него внутри еще оставалась не просто надежда — расчет. Как у тех, кто слишком долго живет в системе с запасными маршрутами и потому искренне верит: даже если ты его поймал, ты все равно поздно понял, кого именно нужно было ловить.

Ненавижу такие взгляды.

Очень.

Я медленно свернула полуобгоревший свиток и положила на стол.

Рядом — книга двойных имен.

Рядом — серая детская сетка.

Пусть видит все сразу.

Пусть понимает, что я не вытащу из него признание одной красивой угрозой, а просто уже стою посреди его аккуратного архива с руками в самом его нутре.

— Еще раз, — сказала я тихо. — Кто должен был принять ее обратно как возвращенную милость?

Он усмехнулся.

Сухо.

Почти вежливо.

— Вы задаете вопрос так, будто речь идет о личной прихоти одного человека.

А это была конструкция.

Конструкция.

Как я устала от этого слова.

От того, с какой легкостью им здесь накрывают все, что требует нормальный человек назвать иначе: преступление, насилие, продажу, расчленение судьбы на удобные части.

— Нет, — ответила я. — Речь идет о живой девочке.

А ты расскажешь мне не про конструкцию, а про руки.

Про имена.

Про дом, где она жила.

Про женщину, которая говорила ей не смотреть в зеркала и не помнить северных слов.

Севран медленно перевел взгляд на меня.

— Значит, вы уже знаете про имя Марена.

— Да.

— Тогда понимаете и другое.

Если девочка прожила все эти годы с временным именем, она уже не вернется к вам просто так.

Не к отцу. Не к дому. Не к короне.

Она вернется только к той истории, которую ей дадут первой.

У меня внутри поднялась такая тихая ярость, что воздух в комнате стал заметно холоднее.

— Ты сейчас пытаешься меня напугать? — спросила я. — Или просто гордишься качеством работы?

Каэл, стоявший чуть в стороне, уже давно перестал быть просто свидетелем.

Я это чувствовала.

По тому, как собранно он следил за Севраном.

По тому, как не лез вперед, но и не оставлял мне пространства для глупой жалости.

По тому, как пепельный человек в нем — тот, что привык смотреть на уродство без иллюзий, — явно считывал каждую паузу переписчика как еще один вид маски.

Хорошо.

Очень полезно.

— Я не горжусь, — сказал Севран. — Я лишь понимаю масштаб.

А вы, похоже, только начали.

— Тогда помоги мне ускориться.

Он посмотрел на Торвальда.

Потом