Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

— Я смотрел видео, Ниса, — на губах сэмпая появляется усталая улыбка. — Тимур забыл то, чему я вас учу. Упустил контроль за своими эмоциями и агрессией. Перестал следовать принципам справедливости и чести. Но пострадала ты. Поэтому тебе решать. И если ты скажешь, он больше не появится на тренировках.

Если я так скажу, то тоже перечеркну принципы справедливости и чести, потому что именно я неслась вперёд, в надежде хорошенько вмазать Шестакову. И то, что тот бой проиграла именно я, а не он — не важно.

— Не надо, — уверенно произношу я. — Нам осталось тренироваться несколько месяцев. Впереди майские соревнования. Я не хочу, чтобы из-за той драки Тим этого лишился, это будет неправильно.

Сэмпай щурится, но я подозреваю, что именно такого ответа он от меня и ждал:

— Я тебя услышал. Иди, Ниса. Ос[2].

— Ос, сэмпай

В зале тишина, лишь монотонно гудят лампы под потолком. Босые ноги покалывает прохладой, приятно контрастирующей с жаром разгорячённого тренировкой тела. В раздевалке тоже тихо. Дверца шкафчика поскрипывает, когда я достаю оттуда сумку с формой, собираясь переодеться. Но едва развязываю пояс, понимаю, что в раздевалке не одна.

— Сэмпай хотел меня дисквалифицировать? — любопытствует Тим.

Он упирается спиной в один из шкафчиков и стоит так тихо, не шевелясь, что я не сразу его замечаю.

— Это женская раздевалка, — просвещаю я, потому что Шестаков, судя по всему, об этом забыл.

Стараюсь не выдать растерянности и поплотней запахиваю куртку доги.

— Я в курсе. — Тим отделяется от шкафчика и медленно, лениво подходит ближе. Смотрит пристально: — Ну так что? Он хотел, да? А ты что ответила?

Хмыкаю. Вот что его беспокоит. Значит, нужно всего лишь дать Тиму то, что хочет, чтобы поскорее отсюда свалил.

— Что мы с тобой сделали из произошедшего выводы и подобное не повторится. И что я не хочу, чтобы ты лишился тренировок из-за того, что на какое-то время упустил контроль над собой.

Ну вот. Он может идти, разве нет? Но Шестаков не уходит, а на его лице расплывается ухмылка:

— Как благородно. Прямо польщён. Только я не упускал контроль. Я. Просто. Тебя. Победил.

— Ага, — фыркаю я и добавляю дерзко: — А потом тебя победил Елисей. Все видели. Некоторые даже смотрели на повторе. Так что если это у тебя такой контроль, то ладно, ок.

Тимур подходит ещё ближе, наклоняется. Я знаю эти штучки — давить нарушением личных границ. Сама проделывала такое с Косей. И не только с ней. Поэтому поддаваться не собираюсь, несмотря на то что эта вынужденная близость приносит ощутимый дискомфорт.

— Не такой. Хочешь узнать, что будет, если я по-настоящему его отпущу?

В его голосе угроза, и я вспоминаю слова Лиса о том, что Тим опасен. Сейчас он опасен, да. Я это чувствую. Затылок знакомо покалывает. Но показать страх — значит поддаться. И я не собираюсь этого делать.

— Нет. Хочу, чтобы ты ушёл из женской раздевалки, Тим, — отвечаю я с нажимом, смело встречая его взгляд.

Но ему не нужен был мой ответ. Вопрос, судя по всему, был риторическим. Потому что Тим чётко выговаривает:

— Вот. Что. Будет.

После этого он обеими руками захватывает ворот моей куртки и, притянув к себе, целует. Этот поцелуй сильно отличается от моего первого поцелуя — мокрого и неуверенного. Нежным поцелуям Лиса, вызывающим мурашки и сладкую дрожь, он тоже в подмётки не годится. Тим сминает мои губы своими, жёстко и грубо. И держит так крепко, что упираясь руками ему в грудь, не отодвинуться. Я вся в этот момент превращаюсь в статую, а разжать мои губы не получилось бы и плоскогубцами.

Оттолкнуть Шестакова получается лишь до крови укусив за губу. После этого он не только отпускает, но и отшвыривает меня, заставив пребольно удариться спиной о шкафчики, ответившие недовольным дребезжанием.

— Придурок, — выплёвываю я, пока Тим стирает с прокушенной губы кровь ладонью и смеётся.

И смех у него такой злой, обидный. Он всегда таким был? Или я только сейчас заметила? Жду, что Шестаков скажет что-то в ответ на оскорбление, но он уходит, не собираясь ничего объяснять. Хотя куда больше его объяснений мне хочется прополоскать рот с мылом, или с хлоркой, или с кислотой. Лишь бы выжечь с губ привкус мяты, сигарет и унижения.

Да, оказывается, поцелуи бывают ещё и вот такими: издевательскими, оскорбительными, насмешливыми. Они оставляют внутри ощущение горечи, уязвимости и желание расплакаться, перечеркнув собой весь отличный день, прожитый до этого. И, прежде чем уйти домой, я действительно долго полощу в раковине рот. Вечер действительно испорчен. Надеюсь, его спасёт сообщение от Лиса, когда он его пришлёт.

— Ты ещё что здесь делаешь, Полудурошная? — ворчу я, неожиданно встретив в коридоре Полуянову.

Ксенька не рада мне так же, как и я ей. Она язвительно отзывается:

— Тебя это не касается, Ниса-крыса.

Посчитав разговор на этом законченным, я тороплюсь домой, потому что там можно будет прополоскать рот чем-нибудь посущественней, а может даже почистить зубы. И я впервые чищу их десять минут вместо положенных двух, пока язык не начинает щипать от пасты.

Оказывается, пока я занята этим важным делом, оставленный на тумбочке спальни телефон пиликал почти беспрестанно. Даже Арт, разбуженный такой внезапной активностью, встал на задние лапки и теперь удивлённо принюхивается к мигающему гаджету.

Мне принюхиваться не нужно. Кожу на затылке колет мелкими острыми иголками, когда я беру телефон в руки, и сообщений в нём столько, что даже заставки с нашим фото совсем не видно. И, судя по ежесекундно всплывающим окошкам, я не найду в классном чате, ничего хорошего.

Приходится удостовериться в этом наверняка. Предчувствие не обмануло. Сообщения сыпятся после того, как Полуянова скинула в чат фото. Всего одно фото, без объяснений. Но кому нужны объяснения, если и так понятно, что на нём мы с Шестаковым целуемся в раздевалке? То, что Тим притягивает меня к себе за ворот куртки, не выдаёт истинных эмоций, как и то, что я упираюсь руками ему в грудь. На снимке поцелуй не выглядит унизительным и вынужденным, а выглядит даже страстным — словно мы оба отпустили контроль, а не он один.

Блин-малин. Под картинкой две галочки — я последняя,