Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

— И всё же? — подгоняю я его, не в силах ждать.

— И всё же я лучше буду цапаться с тобой как кошка с собакой, орать друг на друга и выслушивать твои злые угрозы, чем лишусь возможности вообще с тобой разговаривать. Я предпочитаю, чтобы ты была рядом — пусть даже чертовски обозленная.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Волна жара охватывает всё тело, зарождаясь где-то внизу живота и поднимаясь выше, удушающей хваткой перехватывая горло.

— Это ведь повторится, да? — едва слышно шепчу я. — Мы еще не раз поссоримся.

Он понимающе и нежно кивает: — О, не сомневаюсь, агент Лиакос. И я готов спорить с тобой еще хоть тысячу раз, при условии, что мириться мы будем именно вот так.

Он опускает взгляд на то, как близко соприкасаются наши тела, на свои руки, которые перекрывают мне любой выход и едва уловимо касаются моих бедер. Кончик его носа мажет по моей щеке. Это мимолетное, невинное прикосновение, но от него у меня едва не подкашиваются ноги.

Мне мало этого.

— И это тот самый момент, когда ты должен сказать мне, что я обязана пойти к Гермесу и выполнять свою работу?

Его кадык дергается. — Это тот момент, когда я должен сказать тебе, что тебе пора идти к моему брату и присматривать за ним, да, — шепчет он, и его голос звучит хрипло и глубоко. — В то время как внутри себя я веду жестокую войну с ревностью и заставляю себя отпустить тебя, чтобы ты ушла отсюда.

— Им занимается Тимос. Гермес в безопасности.

Что-то резко меняется в выражении его лица. И он даже не пытается это скрыть. — Отлично. — Он шумно сглатывает. — В смысле, отлично, что мой брат в безопасности.

— Видишь? Я не разбила ему сердце, как ты так сильно боялся.

Я прекрасно помню, когда он мне это высказал. Мы были на стрельбище, и он как раз упрекнул меня в том, что видел, как мы «играли» в их комнате в Йеле.

Аполлон медленно кивает, задумчиво покусывая губу. — На самом деле, тогда я сказал тебе, что беспокоился вовсе не за его сердце. А за свое. — Он пригвоздил меня к месту своим взглядом. — И судя по всему, ты всё еще можешь разбить его, агент Лиакос.

От его признания у меня перехватывает дыхание, а воздух застревает в груди — я едва не задыхаюсь, рискуя выставить себя в самом дурацком свете. Я отчаянно пытаюсь сохранить ту маску невозмутимости, которой так горжусь, но это свыше моих сил.

Единственный способ не сломаться под этим напором — быть столь же честной, как и он.

— Знаешь что, Аполлон? — Я слегка наклоняю голову набок. — К черту всех, кто не выбрал тебя в прошлом. Прямо сейчас я здесь, с тобой. И мне безумно хочется узнать: когда, блять, ты наконец решишься меня поцеловать?

Его глаза полуприкрываются, подернувшись дымкой желания, а на щеках проступает румянец, который с каждой секундой становится всё ярче и горячее.

Он словно… цепенеет. Не в силах произнести ни слова, ни пошевелить пальцем.

Тогда я сама набираюсь смелости и ладонью упираюсь в его татуированную грудь. Скольжу пальцами под фартук, просовываю руку под прохладную ткань рубашки и касаюсь его гладкой кожи. Там, под моими пальцами, бешено и гулко стучит его сердце.

— Я здесь не для того, чтобы делать тебе больно, — обещаю я. — Я не хочу разбивать тебе сердце. Не хочу идти к твоему брату. Не хочу с тобой ругаться. Не хочу разочаровывать тебя. Я просто хочу, чтобы ты меня поцеловал. И обнял. Мне до безумия, до крика, до судорог нужно, чтобы ты…

Аполлон опускает голову и утыкается лбом в мой лоб, издавая глухой, сдавленный стон. Он выдыхает так тяжело, будто заново переживает мучительную боль: — Agápi.

— Да?

Его веки плотно сомкнуты. — Me trelaíneis. («Ты сводишь меня с ума» — по-гречески).

— An den me filíseis, tha to káno. («Если ты меня не поцелуешь, это сделаю я» — по-гречески).

Он подается вперед, но вовсе не для того, чтобы меня поцеловать. Одним резким взмахом руки он сносит со столешницы абсолютно всё, что на ней стояло. Чаша с тестом, кухонная утварь, остатки муки, формочки для выпечки… что-то с грохотом катится по столу, что-то летит прямо на пол.

В следующее мгновение его руки перехватывают мою талию, он приподнимает меня и усаживает на уже пустой стол. Переместив ладони на мои колени, он широко разводит мои ноги в стороны и вклинивается между ними, намертво прижимаясь своим телом к моему. Он настолько высокий, что даже сейчас, когда я сижу на возвышении, я оказываюсь выше него всего на какую-то пару сантиметров. Он наклоняет лицо ко мне, его пальцы намертво вцепились в мои колени.

— Можно мне дотронуться до тебя? Я до смерти хочу коснуться твоего тела, Лав, — шепчет он с внезапной робостью, хотя его глаза в этот момент кричат о самых греховных желаниях.

Я лишь безмолвно киваю — просто потому, что если я открою рот, то начну умолять его прикоснуться ко мне. Провести ладонями по каждому сантиметру моей кожи.

Он не медлит ни секунды. От коленей его ладони скользят вверх по моим бедрам, медленно оглаживая их по всей длине. Замерев у самого паха, он крупно вздрагивает.

На его лице появляется дерзкая, самовлюбленная ухмылка — из тех, что призваны раззадорить и лишить последних крох рассудка.

— Ты правда этого хочешь? — спрашивает он.

— Черт возьми, Аполлон, да.

— И завтра я не застану тебя со своим братом?

Он придвигается еще ближе, его взгляд намертво прикован к моим губам. Повинуясь инстинкту, я запускаю руку ему в затылок, перебирая пальцами мягкие пряди волос. Слегка тяну их назад, не в силах иначе выплеснуть то дикое напряжение и фрустрацию, что копились во мне всё это время.

— Я знаю, что тебе тяжело доверять кому-то, кроме своих братьев, — шепчу я. — Я всё понимаю и не жду, что со мной всё сразу будет иначе. Но если ты действительно хочешь поцеловать меня так же сильно, как хочу этого я, — сделай это. Позволь себе.

Его челюсть каменеет, он молча и размеренно переваривает мои слова.

— Áse me na sou deíxo óti den thélo na se pligóso. («Позволь мне показать тебе, что я не хочу делать тебе больно» — по-гречески).

Он облизывает губы