Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

— Ну конечно, — с горькой усмешкой отзывается Лав. — Всё всегда сводится к гребаным деньгам.

«А ты попробуй побыть глухим парнем без гроша в кармане, со студенческим кредитом за плечами, который не может позволить себе операцию, способную вернуть хотя бы ничтожную часть слуха».

Лав резко подается вперед. Не знаю, что именно спровоцировал в ней этот, на мой взгляд, вполне невинный ответ, но она мертвой хваткой вцепляется ему в горло и с силой прижимает к стене. Приближается к самому его лицу, чтобы он мог четко читать по губам.

— А ты попробуй побыть как миллионы других людей в этом мире, у которых тоже куча финансовых проблем, но они, блять, не идут на заказные убийства, чтобы их решить! Вот тогда и поговорим.

Что ж, пожалуй, в её словах есть доля правды.

Что мы вообще можем знать о чужой нужде, если сами с ней никогда не сталкивались? С другой стороны, нам ведь казалось полным безумием то, как отчаянно Хейвен рвалась играть с нами. Или то, что она была готова добровольно шагнуть в лабиринт, лишь бы закрыть долги своего отца. В наших глазах это выглядело дико, но то были глаза людей, которые никогда в жизни не знали, что такое бедность и финансовый крах.

— И прежде чем ты начнешь задвигать мне, будто я не знаю, каково это — жить в нищете… — снова берет слово Лав, и в её голосе звучит сталь, какой я никогда у неё не слышал. — Моя семья всегда перебивалась с хлеба на квас, едва сводя концы с концами, пока отец не заболел. Его экспериментальное лечение стоило таких денег, которые нам и не снились. Но никто из нас не пошел в киллеры, чтобы его спасти.

Локи молча смотрит на неё, а затем аккуратно, но твердо убирает её руки от своего горла. Снова берет в руки синтезатор.

«Мне жаль. Я был в отчаянии. Я был зол. И в конце концов… я просто пытался его спасти».

— И это всё, что ты можешь сказать? — восклицает Лав. — За покушением на убийство стоят банальная месть и обещание чека с круглой суммой?

«Разве не в этом заключается банальность зла? Что еще сильнее разжигает ненависть, если не жажда отомстить за тех, кого мы любим, и гребаные деньги?»

Пока механический голос озвучивает текст, Локи не сводит с меня глаз. В его взгляде читается немая мольба, и мне кажется, что этот беззвучный крик оглушает своей громкостью.

Он пожимает плечами и набирает еще одну фразу: «Я сказал чистую правду. Разве не этого вы так отчаянно хотели? Или вы предпочитаете ложь, которая просто идеально впишется в ту версию, на которую вы надеялись?»

Тимос аккуратно оттаскивает сестру назад, пока они окончательно не разругались или, что еще хуже, пока Лав не всадила в него ту самую пулю, которую он должен был получить еще четыре дня назад.

Мне хочется кричать.

Кричать от радости, потому что Локи не солгал о том, что было между нами на террасе. Кричать от облегчения, потому что он пошел на это ради моего спасения. Кричать от ярости, потому что мой кузен чуть не погиб. Кричать от отчаяния, потому что нас что-то связывает, но я никогда не смогу его простить.

Не смогу. Именно так поступил бы любой здравомыслящий человек. Настоящий герой.

Ты не прощаешь парня, который стрелял в твоего кузена. Пусть даже ради того, чтобы спасти тебя. Ты просто не имеешь права.

Тебе не суждено быть с ним, Гермес, вбей это себе в голову.

Тебе. Не. Суждено.

Продолжай ненавидеть его. Ты обязан устоять перед этим соблазном. Хотя бы раз в жизни ты должен справиться.

Мне хочется орать так, чтобы сорвать голосовые связки. До потери голоса. Прокричать ему это прямо в лицо — так громко, чтобы он сумел услышать.

Я больше не понимаю, где добро, а где зло. Я завис на тонкой грани между моралью и аморальностью, меня шатает из стороны в сторону, и я никак не могу нащупать точку равновесия, занять хоть какую-то уверенную, последовательную, твердую позицию.

Что мне делать?

Я всё еще смотрю на него, когда кто-то сверху протягивает мне руку. Лав предлагает мне подняться с пола. Я больше не оборачиваюсь на Локи, хотя его взгляд буквально выжигает мне спину, а тихий голосок внутри умоляет напоследок насладиться его лицом еще хоть один, самый последний раз.

Я подхожу к столу и сажусь на стул. Упираюсь локтями в деревянную поверхность и прячу лицо в ладонях.

— Завтра мы продолжим допрос, — говорит Тимос. — У него наверняка есть и другие сведения о «Пандоре» и Уране, и мы должны выжать из него всё. До Осеннего бала осталось меньше двух недель.

— Да. Я отвезу его обратно в Йель, — бормочет Лав. Наверное, сейчас она имеет в виду меня?

— Нет. Оставь его пока здесь со мной, — тут же возражает её брат. Он делает паузу. — Я сам о нем позабочусь. А ты возвращайся в Йель вместе с Хейдесом.

— Но я…

— Возвращайся в Йель и иди к Аполлону, — перебивает её Тимос, произнося фразу, которую никто из нас меньше всего на свете ожидал услышать.

Я резко вскидываю голову и мгновенно встречаюсь взглядом с зелеными глазами Лав.

Мне хочется попросить её не уезжать, потому что она и её компания нужны мне сейчас как воздух.

Но я молчу. И вовсе не потому, что внезапно стал благородным, а потому, что Хейдес Малакай Лайвли видит меня насквозь и не дает мне этого сделать.

— Да, Лав, поехали в Йель. А Херми останется здесь с Тимосом.

Глава 40. КОНЕЦ ИГРЫ

«Аполлон часто становится героем пылких, но трагических историй любви — либо неразделенной, либо слишком запутанной. Дафна бежала от него, Кассандра обманула, Коронида предала, Гиацинт погиб, Кипарис покончил с собой в наказание, а Марпесса отвергла».

Лав

Часы показывают одиннадцать вечера, когда Хейдес распахивает входную дверь в холл Йеля и жестом приглашает меня войти первой. Я вполголоса благодарю его и шагаю вперед, он следует за мной.

Вокруг почти нет студентов, но те немногие, кто попадается на пути, провожают нас такими взглядами, будто мы два диких, агрессивных зверя. Хейдесу, впрочем, абсолютно плевать. Он спокойно откусывает от красного яблока, которое прихватил из кладовой ЦРУ, и неторопливо жует.

Когда мы доходим до спального крыла, тишина мне окончательно надоедает, и я киваю на фрукт: — Огрызок мне в руку вложишь, когда