Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Он улыбается. — Как ты, Лав? Устала?

Этот вопрос на миг выбивает меня из колеи. — Эм, всё в порядке. И нет, я не устала. А ты как, сам-то ок?

— Идеально. Значит, я могу сделать то, что собираюсь.

— Ты о чем говор…

Он резко вырастает прямо передо мной, когда до двери моей комнаты остается всего пара метров. — Тебе стоит пойти к Аполлону. Он на кухне клуба, карту с маршрутом найдешь в конце коридора.

— Ты с ума сошел?

— Нет. Я правда считаю, что тебе нужно пойти к моему брату, — мягко повторяет он. — Он дико на взводе. Немного компании ему точно не повредит.

Я едва сдерживаю смешок, когда отвечаю: — Ну, в таком случае я — последний человек, к которому ему стоит идти.

Пытаюсь обойти его, но Хейдес делает шаг в сторону и перекрывает дорогу. Я подаюсь вправо — он, точно мое зеркальное отражение, повторяет шаг в шаг.

— У тебя с собой нет ключей, — напоминает он. Откуда, черт возьми, он знает?

— Мне откроют…

— Не откроют. Тебе стоит пойти к Аполлону.

Клянусь, если он скажет это еще хоть раз…

Он натягивает капюшон своей черной худи и понимающе ухмыляется: — Если бы ты ответила, что тебе плохо или ты устала, я бы отвязался. Но раз уж это не так… я абсолютно уверен, что тебе нужно пойти к моему брату.

Это выглядит настолько мило, что я на секунду даже забываю, что злюсь на него. У Хейдеса Лайвли может быть раздутое до небес эго, но у него золотое сердце, и он чертовски хорошо умеет ладить с людьми. Его присутствие в комнате ощущается кожей — от него так и веет каким-то внутренним позитивом и уютом.

Но прямо сейчас мне безумно хочется его стукнуть.

Он начинает пятиться назад, не оборачиваясь. Его ухмылка становится всё шире, обнажая идеально ровные зубы.

— Да брось, агент. Мы оба знаем, что я делаю тебе услугу, подкидывая отличный предлог побыть с Аполлоном. Я ведь знаю, что в глубине души ты сама этого хочешь.

— Я…

— Считай, что я тебя заставил, Лав. — Он картинно вскидывает руки. — Ты делаешь это не потому, что это твое желание. — Он заговорщически мне подмигивает. — Ты полностью оправдана.

У меня нет возможности возразить, потому что в конце коридора со скрипом открывается дверь, ведущая во внутренний двор. Огненно-рыжую копну Хейвен ни с чем не перепутаешь даже со стометрового расстояния.

Хейдес подходит к ней и нежно целует в щеку. Она в ответ нагло отбирает у него яблоко и принимается доедать оставшуюся половину.

Они лишь мимолетно машут мне на прощание, прежде чем скрыться из виду.

Эти двое действительно очень странные.

Я пытаюсь постучать в дверь своей комнаты, но ответом мне служит глухое молчание. Неужели я и правда осталась взаперти? Они что, разыграли этот целый спектакль только для того, чтобы выпихнуть меня к Аполлону?

Да никогда в жизни я не поддамся на это. Я не позволю манипулировать собой в таком…

К черту всё, я иду к Аполлону.

В несколько широких шагов я добираюсь до карты, как и советовал Хейдес. Быстрого взгляда хватает, чтобы сориентироваться и выбрать нужное направление.

Я сразу понимаю, что пришла на место, когда оказываюсь в крыле со студиями для внеклассных занятий. На долю секунды у меня возникает искушение толкнуть дверь музыкального класса, сесть за пианино… Но это глупость. Я не прикасалась к клавишам со дня похорон отца.

Остановившись у кулинарного класса, я замираю на пороге. Заглядываю в приоткрытую щель и тут же замечаю фигуру Аполлона.

На нем белый фартук, надетый поверх одной из его привычных элегантных рубашек. Рукава закатаны до локтей, обнажая бледные, мускулистые предплечья. Волосы распущены и падают на лицо, пока он яростно взбивает миксером тесто в глубокой миске.

Я отчетливо вижу, как его губы быстро шевелятся, будто он спорит сам с собой. Его руки двигаются как-то рвано, неловко — в каждом жесте сквозит жуткое нервное напряжение.

Когда стеклянная чаша внезапно заваливается набок, Аполлон так и застывает на месте. Он неподвижно смотрит на неё, низко опустив голову и всё еще сжимая в пальцах жужжащий миксер. Затем глухо матерится и делает глубокий вдох.

Сердце отчаянно твердит мне: войди и помоги ему.

Стоит мне сделать несколько шагов, как он поворачивает голову в мою сторону. Мы не произносим ни слова, просто смотрим друг на друга, пока я не снимаю со стены один из чистых фартуков и не завязываю его на талии.

Аполлон тут же отступает, освобождая мне место у рабочего стола. Я забираю из его рук миксер и возвращаю миску в вертикальное положение. В готовке я разбираюсь так себе, но я сотни раз наблюдала за мамой, когда она пекла что-то к праздникам.

Я неуверенно запускаю венчики. И в этот момент спиной ощущаю внезапный прилив тепла, от которого все мои мышцы мгновенно каменеют.

В мгновение ока мои кудри приподнимаются над шеей. Аполлон бережно собирает их в высокий, но свободный хвост. Делает ровно три оборота резинки — я мысленно считаю их, точно так же, как считала, когда он собирал собственные волосы, — и отпускает.

Он остается стоять прямо за моей спиной, вплотную прижимаясь своим прессом к моим лопаткам. С двух сторон от меня появляются его сильные руки: левая упирается в испачканную мукой столешницу, а правая накрывает мою ладонь, аккуратно направляя движения миксера, чтобы правильно вымесить тесто.

Я чувствую его горячее дыхание в ямке у себя на шее, а его парфюм звучит настолько интенсивно, что полностью перебивает сладкий запах выпечки.

— Круговыми движениями, — шепчет он, ведя мою руку. — Не торопись.

Торопиться закончить и отойти? Это последнее, чего мне сейчас хочется, Аполлон, поверь мне.

— Akrivós, polý kaló.

Он разрывает контакт лишь для того, чтобы дотянуться до лотка с яйцами. Ловко разбивает одно о край стола и выпускает содержимое прямо в миску.

— Теперь добавляем яйца, строго по одному, и следим, чтобы всё хорошо взбилось, — негромко комментирует он, сосредоточенно глядя на тесто.

Я слегка поворачиваю голову, ловя профиль его лица. Его зеленые глаза полуприкрыты, взгляд намертво прикован к крутящимся венчикам миксера в моей руке. Его левая ладонь, опирающаяся на стол, полностью отрезает мне пути к отступлению и сейчас кажется невыносимо близкой к моему бедру.

Я окончательно теряю концентрацию. В моей голове не остается ничего, кроме длинных, изящных пальцев Аполлона, мерно постукивающих по столешнице, и