Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

Но я также не могу уйти сейчас. Я не могу позволить им что-то сделать с Тедди. Я понимаю, что это нелогично — это всего лишь старая игрушка, — но я не могу позволить им завладеть им. Если я потеряю это, боюсь, что никогда больше не найду себя.

Поэтому я стою, чувствуя полное бессилие, и сжимаю кулаки, пока они превращают издевательства надо мной в спорт. Я кружусь на месте, пытаясь не упускать медвежонка из виду. Но они ускоряются, быстро перебрасывая его из рук в руки.

Гнев закипает в моих венах, затуманивая зрение.

Звук ужасного «рррррр-ип» наполняет мои уши, и я резко оборачиваюсь. — Нет!

Брик смеется, а у Тедди больше нет головы — её оторвали прямо по шее. Всё вокруг становится далеким и пустым, словно я падаю в глубокую яму. Еще один рывок, и я вижу мягкие конечности и белый хлопок, высыпающийся на пол, словно падающий снег.

— Нет, — выдыхаю я, и ужас обжигает горло, а затем меня толкают. Я даже не успеваю осознать, что меня выпихнули за дверь.

— Отдайте его мне! — кричу я, провоцируя новую волну насмешек. Они продолжают толкать и пихать меня, я мечусь среди них, беспомощно тянусь к Тедди, который, вероятно, лежит на полу в миллионе кусочков.

— Я же сказала тебе убираться, — снова говорит Силла, а затем толкает меня в грудь. Я теряю вес. Я даже не осознаю, что падаю, пока желудок не подкатывает к горлу, и я не ударяюсь о пол. Нет, не о пол. О ступени. Я качусь, ударяясь, летя вниз под аккомпанемент эхом отдающегося жестокого смеха.

Острая боль пронзает затылок, а затем всё погружается во тьму.

Глава 48

Мои веки дрожат и открываются, но зрение застилает красная пелена. Кто-то трясет меня, и я стону. Затем чьи-то руки подхватывают меня и поднимают.

Я тихо всхлипываю и бессильно роняю голову ему на грудь.

Я знаю этот запах.

Свежий ветерок и теплое солнце. Зеленые яблоки.

Я то проваливаюсь в небытие, то прихожу в себя, чувствуя, как он несет меня вверх по лестнице, а затем — размеренный гул шагов по длинному коридору. Я узнаю стерильный запах медицинского крыла и слышу шипение раздвигающихся дверей, прежде чем меня осторожно укладывают на кровать.

Тени движутся на периферии моего зрения. Чьи-то руки касаются меня. Кто-то срывает с меня пальто, рубашку. Моя рука пульсирует от боли, словно у нее собственное, бешено колотящееся сердце.

Чья-то ладонь обхватывает мое запястье, и полоса огня обжигает руку, поднимаясь к самому локтю.

Я стону. Задыхаюсь.

А потом тьма снова поглощает меня.

. .

Когда я просыпаюсь, тусклый свет сопровождается приглушенным писком и гулом медицинского оборудования. Я стону и морщусь, дотрагиваясь до головы.

На другом моем запястье — толстая повязка. Я поднимаю руку и моргаю, пытаясь восстановить в памяти всё, что произошло. Они столкнули меня с лестницы. Они велели мне убираться, разорвали Тедди на части, а потом попытались убить меня…

Движение привлекает мое внимание, и я смотрю в сторону: Рук сидит на полу, прислонившись к другой койке. Он смотрит на меня снизу вверх, положив запястья на колени. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять, что я вижу.

Кусочки Тедди лежат у его ног, а в одной из его крупных рук покачивается игла с ниткой. Он уже пришил Тедди одну лапку и зашил разрыв на спинке.

— Ты пришиваешь его обратно? — шепчу я, прежде чем тут же разрыдаться.

Слезы хлынули потоком, я сворачиваюсь в клубок и плачу так сильно, что кажется, будто грудная клетка выворачивается наизнанку. Внезапно Рук оказывается рядом, его руки обвивают меня, пока он устраивается на кровати, и я рыдаю, уткнувшись ему в грудь.

Я вцепляюсь в его рубашку и просто… сдаюсь. Горло болит, легкие ноют, но я никак не могу остановить слезы. Где-то вдалеке я осознаю присутствие доктора Перез, но она держится на расстоянии, пока Рук молча держит меня в объятиях.

В конце концов, я перехожу на тихие всхлипы и икоту. Я отстраняюсь и замечаю темное пятно на рубашке Рука.

— Прости, — говорю я, и он издает короткий смешок.

— Всё в порядке, — отвечает он так мягко, что я почти готова снова заплакать.

Я пытаюсь разгладить пятно, словно это хоть что-то изменит, но через мгновение это начинает походить на то, что я его ощупываю. Остолбенев от стыда, я отдергиваю руку, и он смеется.

Это настоящий смех. Светлый и чистый.

Без капли насмешки или сарказма. Мне нравится этот звук. Мне он нравится даже слишком сильно.

Мои кончики пальцев помнят его прикосновения, они жгут, словно я держала их над свечой.

Момент проходит, но я успеваю заметить эту искорку радости в его глазах, и она переворачивает мой мир с ног на голову.

Он всегда красив, но сейчас в нем есть что-то совершенно иное.

Доктор Перез появляется передо мной.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, пока Рук расцепляет свои объятия, прочищая горло, словно смущенный тем, что его застали за проявлением нежности.

Доктор осматривает шишку на моей голове и предлагает еще несколько обезболивающих для пульсирующего запястья. Рук возвращается на свое место на полу, продолжая работу над восстановлением Тедди. Я завороженно наблюдаю, как он ловко вдевает нитку в иголку и пришивает лапу медвежонка аккуратными, ровными стежками.

— Рентген показывает сильное растяжение. Заживление займет около недели или двух, — говорит она, прежде чем её взгляд переходит на меня с выражением, которое я не могу до конца истолковать. — Но ты ведь ломала руку раньше? В нескольких местах?

Она произносит это осторожно, словно пытается сложить картинку из фрагментов.

Я чувствую, как Рук поднимает взгляд, наблюдая за нашим разговором.

Внезапно я начинаю чувствовать себя неловко.

Мой отец. Может ли она понять, что он сделал?