Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Пустяки, — говорит он, открывает ящик стола, выбирает другую книгу и устраивается с ней поудобнее. Я не узнаю названия, но чувствую, что моя благодарность его смущает, поэтому оставляю его в покое и заканчиваю разбирать свои вещи.

Когда я заканчиваю, я беру пижаму и иду в ванную, чтобы переодеться в шорты и майку. Выйдя оттуда, я обнаруживаю, что Рук тоже приготовился ко сну… хотя слово «одет» тут вряд ли подходит. Он переоделся в мягкие черные штаны, и больше на нем ничего нет.

Он вытянулся на кровати, скрестив лодыжки, с книгой, покоящейся у него на груди. Я на мгновение замираю, пораженная изгибом его бицепсов и мощью плеч. Его пальцы постукивают по плоскому животу, и это мой первый шанс по-настоящему рассмотреть татуировки, покрывающие его руки. Извилистые линии рек и острые пики гор расползаются по его коже, словно карта к затерянным сокровищам.

Почувствовав мой взгляд, он переводит глаза на меня, и я быстро отвожу взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. Я поспешно пробираюсь на другую сторону комнаты и ныряю под одеяло, вздрагивая, когда кожа касается прохладных простыней.

— Сейчас подкину дров, — говорит Рук в темноту. — Прости.

— Всё в порядке, — отвечаю я, пока он пересекает комнату и бросает дерево в камин. Он несколько раз ворошит угли и раздувает их, пока пламя не оживает и не начинает потрескивать.

— Если ночью станет холодно, просто скажи, — говорит он. — Я могу подкинуть еще.

Я киваю, когда наши глаза встречаются: оранжевые языки пламени танцуют в глубоких, как лесное озеро, зрачках его глаз.

У меня на языке вертится очередное «спасибо», но не думаю, что он этого хочет. Что-то подсказывает мне, что ему нравится быть нужным. Быть полезным.

Наконец, он отворачивается и возвращается к своей кровати.

Мы оба замолкаем, и я подкладываю ладони под щеку, наблюдая, как он читает.

Между обезболивающим и событиями последних нескольких дней, кажется, я могла бы проспать вечность.

— Спокойной ночи, Рук, — бормочу я, чувствуя, как тяжелеют веки, подгоняемые теплом огня и мягким шорохом страниц с другого конца комнаты.

— Спи, Неприятность, — это последние слова, которые я слышу, прежде чем проваливаюсь в сон.

Глава 49

Мои сны отравлены чередой кошмаров.

Я вижу родителей с пустыми черными глазами, нависающими надо мной.

Брик и Силла с когтями и острыми зубами, тяжело ступающие на жестких ногах, в то время как плоть гниет на их лицах.

Я падаю, кувыркаясь в пустоте, пока не приземляюсь на твердый камень, и мое тело разлетается на куски.

Тринити отворачивается, и на затылке у нее открывается еще одно лицо.

Лейси кричит.

Домино сломлена и изувечена.

Тедди разорван в клочья.

Статический звук рвущейся ткани и глухие удары хлопковых внутренностей.

Я резко просыпаюсь, покрытая холодным потом, и морщусь от пульсации в запястье.

Еще рано, лишь сумеречный утренний свет пробивается сквозь маленькие окна. Здесь, внизу, небо тише, оно меньше настаивает на том, чтобы на него обращали внимание. Вероятно, это еще одна причина, по которой Рук выбрал это место.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что в душе шумит вода, а его кровать пуста. Я смотрю на дверь ванной, совершенно не представляя — ну, почти не представляя — как он выглядит, когда вода стекает по впадинам и рельефам его груди и пресса. Я стараюсь не думать о тонкой стене, отделяющей нас.

Я одергиваю себя, сгорая от стыда за свои мысли, и откидываюсь назад, хватая телефон ради отвлечения. Каждое утро я тянусь к нему с крошечным огоньком надежды, что мать решила прервать наше молчание, и каждое утро меня ждет разочарование.

От Тринити по-прежнему ни слова, поэтому я проглатываю разочарование и отправляю сообщение с вопросом, не хочет ли она встретиться позже.

Затем я пишу короткую заметку матери, рассказывая о травме. Мой палец зависает над кнопкой «отправить», и я боюсь, что не выдержу разочарования, если она не ответит.

Может ли она быть настолько безразличной ко всему, что со мной происходит?

Волнует ли ее, что я больше не в безопасности в этих стенах?

Затем я задаюсь вопросом, получает ли она эти сообщения вообще. Вполне в духе моего отца — конфисковать ее устройство. Он делал это раньше, чтобы контролировать ее. Не уверена, делает ли осознание этого меня более или менее подавленной.

Еще одно сообщение из группового чата Сильвер и Хейзел. На этот раз гораздо более прямолинейное.

Сильвер: все знают, что ты поцеловала его, и все только об этом и говорят

Это звучит скорее как завуалированная угроза, а не как обычный игривый тон, и я не знаю, что об этом думать. К чему она клонит? Я нарушила уже все остальные правила, так что значит еще одно?

Я не стыжусь того, что поцеловала его.

Мне это понравилось.

Мне хочется сделать это снова.

Не «хочется» — я жажду этого.

Но я также не хочу, чтобы все вокруг судачили об этом.

Это был наш личный момент.

Шум душа стихает, и мое дыхание перехватывает, когда дверь открывается, выпуская облако пара.

И Рук.

На нем нет ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг бедер.

Небеса, он великолепен.

Я не могу сдержаться и во все глаза смотрю на его мокрую грудь, на рельефные мышцы живота и темную дорожку волос, которая исчезает под полотенцем. У меня богатое воображение, но реальность оказалась еще лучше. Он использует второе полотенце, чтобы растереть мокрые волосы, при этом напрягаются мышцы его предплечий и бицепсы, и от этого зрелища по моему животу разливается жидкий жар.

Я касаюсь нижней губы, вспоминая наш поцелуй.

Его взгляд встречается с моим, и притворяться, что я не смотрела, уже нет смысла.

— Прости, — говорю я, опуская глаза. Через мгновение я снова смотрю вверх и вижу, что он наблюдает за мной, а уголок его