Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

Его почерк элегантно бежит по клочку бумаги, петляя и переплетаясь, — видно, что рука натренирована.

У большинства из нас нет особой нужды писать от руки. Мы используем экраны для всего, и хотя в детстве нам предлагают несколько уроков письма стилусом, умение писать что-то сложнее собственной подписи не считается приоритетом.

Но я дорожу этими словами и тем, как он их передал, даже если в них нет ничего особенного. А может, и есть. Может быть, они раскрывают что-то между строк. Я складываю записку и прячу её под чехол телефона, чтобы она была рядом.

Это кажется глупым, но в то же время — в чём-то правильным.

Заправив постель, я задумываюсь, не спрятать ли Тедди в ящик, но решаю, что в этом нет нужды.

Рук теперь стал свидетелем большего количества моих тайн, чем кто-либо в Эмери, кроме Тринити.

Вместо этого я прислоняю медвежонка к подушке, где он сможет сидеть и ждать моего возвращения.

Я оглядываю тихую комнату, зависнув на грани умиротворения.

О чем-то это говорит, что спустя почти пять месяцев в Эмери единственное место, где я чувствую, что могу быть собой, — это рядом с человеком, которому я никогда не должна была доверять.

Сделав глубокий вдох, я направляюсь на свой первый урок, не зная, что меня тревожит больше: снова увидеть всех остальных… или встретиться с Руком сегодня вечером.

Глава 50

Я вся дрожу от предвкушения, когда прихожу на встречу с Руком в тот вечер. Пятница, вечер, нам разрешено покинуть Эмери на несколько часов. Нам даже дали пару дней отдыха от тренировок, и мое уставшее тело мечтает о мягкой кровати, вкусной еде и потрескивании яркого огня в камине.

Почти весь студенческий состав направляется в Соньо, чтобы танцевать и пить. Я годами с нетерпением ждала вечеринок с друзьями, но сейчас всё это кажется неважным.

Когда я заворачиваю за угол, Рук уже ждет. Он выглядит великолепно и непринужденно: голова склонена к стене, нога упирается в неё, руки засунуты в карманы.

Услышав мои шаги, он поворачивается, и в его глазах вспыхивает яркий свет.

— Привет, — говорю я, внезапно немного стесняясь.

— Привет. Как прошел день? — Его голос звучит низко, на лице — полуулыбка.

— Всё хорошо. Я по большей части ждала этого момента.

Это признание заставляет мои щеки пылать. Почему у меня нет «фильтров» в общении с ним? Есть в Руке что-то, что располагает к откровенности. Мне просто хочется быть с ним честной. Он свободен от осуждения или ожиданий.

Он указывает на лестницу. — Я тоже, Неприятность.

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь вниз, попадая в полумрак.

Рук следует за мной через несколько секунд. — Ты вся напряжена. Это из-за меня? Или из-за туннелей?

— Не из-за тебя, — быстро отвечаю я, чувствуя, как снова краснеют щеки.

Вау, Поэт, могла бы ты быть еще более прозрачной?

Он усмехается и делает несколько шагов, прежде чем обернуться.

— Всё из-за этого камня, — говорю я. — Такое чувство, будто меня сейчас раздавит.

Он серьезнеет, глядя мне в глаза, затем протягивает руку и держит её на весу. Я смотрю на его пальцы и края татуировки, выглядывающие из-под рубашки.

Медленно я тянусь к нему, и его теплые пальцы смыкаются вокруг моих.

Он наклоняет голову. — Так лучше? — спрашивает он, и я киваю.

— Лучше.

Гораздо лучше.

Он мягко тянет меня за собой, и мы идем по туннелю; Рук предупреждает меня о неровностях почвы. Одна моя рука скользит по стене, другая крепко сжата в его ладони.

— Смотри здесь, — говорит он. — Тут небольшая яма.

Он оглядывается, проверяя, всё ли со мной в порядке, и его глаза сужаются, когда он всматривается во тьму у меня за спиной.

Я оборачиваюсь, но вижу лишь тени, тянущиеся туда, откуда мы пришли.

— Мне показалось… я что-то увидел, — говорит он. — Ты ничего не слышала?

Мы оба замираем, и я действительно слышу что-то. Ритмичный звук, который может быть шагами или чем угодно: капающей водой или трещиной в камне.

— Наверное, показалось, — говорит он. — Пойдем дальше.

Мы садимся в поезд и едем, проезжая сквозь руины старого города. Всю дорогу я не могу отделаться от ощущения, что за нами наблюдают. И только когда мы скрываемся за каменной стеной, я наконец расслабляюсь.

Я делаю глубокий вдох свежего воздуха, пока ветер ерошит мои волосы. Шторм приближается, облака клубятся, собираясь в той самой точке, которая пульсирует где-то глубоко в моем сердце.

— У нас есть немного времени, — говорит Рук, и я киваю. Мы оба устраиваемся на центральном камне, глядя на горизонт.

— Что с твоей клаустрофобией? — спрашивает Рук, подтянув одно колено к груди. — Это как-то связано с тем, что доктор Перез увидела на твоих рентгеновских снимках?

Я глубоко вздыхаю и плотно скрещиваю руки на груди.

Рук осторожно касается моего локтя. — Тебе не нужно так закрываться, — говорит он. — Прости, я не должен был лезть не в свое дело.

— Всё в порядке. Это уже очень плохо скрываемая тайна. У моего отца… вспыльчивый характер. Я провела немало времени, прячась в шкафах.

Рук выпускает резкий, как лезвие, выдох. — Тот самый придурок, который приходил на церемонию присяги?

— Он самый. — Я задерживаю дыхание, гадая, как Рук отреагирует.

Он усмехается и бросает на землю камешек, который приземляется с тихим щелчком. — Мы всю жизнь слушаем о том, насколько вы все цивилизованные — о том, что Общества представляют собой вершину человеческого существования, — но вы тоже чертовы животные.

Я бросаю на него быстрый взгляд, и он качает головой. — Прости. Я не должен был этого говорить.

— Нет, — отвечаю я, протягивая руку и касаясь его запястья. Я замечаю, как он вздрагивает, но не отстраняется. — Ты прав. Если вас учат именно этому, значит, они ошибаются.

Он выбирает другой камешек, подбрасывает его