Штормбрейкер - Ниша Дж. Тули

— Почему ты выбрал Арию при присяге? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами. — Честно говоря, мне было почти всё равно. Казалось, что именно в этом Доме у меня больше всего шансов добиться успеха.

Это логично. У него определенно есть этот «дар вписываться».

— Ты двигаешься и дерешься так, будто уже знал, что делаешь, когда приехал сюда, — говорю я.

— Да, — соглашается он, но это слово нагружено таким количеством смыслов, что я даже не пытаюсь понять, о чем он думает.

— Что они заставили тебя делать во время посвящения?

Я знаю, что не должна спрашивать, но не могу удержаться.

Его челюсть каменеет, прежде чем он отвечает: — Они позаботились о том, чтобы я начал превращаться в одного из вас.

Поскольку он, похоже, не хочет вдаваться в подробности, я не настаиваю. Это не мое дело, и у него наверняка есть свои причины для присяги.

— Почему ты здесь? — спрашиваю я, подумав об этом. — Почему ты приехал в Эмери?

Он смотрит на меня, а затем переводит взгляд на небо. — Ради своей семьи. Ради своего народа. Ради шанса дать им больше.

Его народ. Я всё чаще думаю о его жизни.

— Но ты ведь больше никогда их не увидишь? — спрашиваю я. — Разве ты не должен отказаться от них, когда поступаешь в Эмери?

Он пожимает плечами. — Я знаю, что таково их правило, но у меня есть полное намерение найти способ его обойти.

Он говорит это так буднично, что я верю: ему это удастся.

— Им повезло, что у них есть ты, — говорю я.

— Мне повезло, что они у меня есть.

Я улыбаюсь ему. — Должно быть, это приятно.

Затем мы оба поворачиваемся к небу, где вдалеке видны первые вспышки в грозовых облаках. Я почесываю затылок и руки и замечаю, как Рук подергивается.

Он достал свой компас и щелкает крышкой туда-сюда. Думаю, это привычка, когда он нервничает.

— По крайней мере, мне больше не нужно проходить через это в одиночку, — говорю я.

Он перестает щелкать компасом.

— Да.

— Ты действительно никогда не встречал других Хранителей в Пустошах?

Он медлит секунду, а затем моргает.

— Нет, не встречал.

У меня возникает странное чувство, что он говорит неправду. И я его не виню — скорее всего, он защищает кого-то, кого любит. Может быть, кто-то из его братьев или сестер тоже Хранитель.

— И ты правда не знаешь, что произошло в тот раз? Когда мы коснулись друг друга?

— Не знаю. Я даже не думал, что такое возможно.

На этот раз я ему верю.

— Есть ли кто-то, кто может знать? — Я думаю о докторе Эзе и её исследованиях. Я до сих пор уверена, что она знает больше, чем говорит.

Рук пожимает плечами. — Возможно. Думаю, «Щит» знает о Хранителях больше, чем признает.

Я медленно киваю. В этом есть смысл.

По мере того как Шторм приближается, мы сидим бок о бок в комфортном молчании. Мне нравится, что у меня никогда не возникает потребности заполнять паузы между словами. Рук любит тишину так же сильно, как и я.

Я делаю вдох, впитывая запах приближающейся грозы. Этот свежий, электрический привкус покалывает язык.

— Какая часть тебе нравится больше всего? — спрашивает он.

— Ощущение того, что ты абсолютно жив, — отвечаю я, не раздумывая. — Будто я могла бы раздавить валун, снести здание или обрушить небо.

Он улыбается, уголок его рта приподнимается. — Мне нравится, что это почти похоже на прикосновение к самой вселенной, — говорит он. — Или даже к чему-то за её пределами. Знаю, когда-то люди верили в богов, и клянусь, когда эта энергия течет по моим венам, кажется, будто где-то там действует высшая сила, творящая свое волшебство.

Я киваю. — Да, я понимаю, о чем ты.

Он смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Этот момент вспыхивает искрой. Зарождением огня, который может превратить нас в пепел.

— У тебя есть еще семья? — спрашивает он, и я киваю.

— Мои бабушка и дедушка, — говорю я. — Со стороны матери. Они тоже со мной не разговаривают.

— Вы близки?

— Не особо. Мы ужинаем вместе каждые несколько месяцев, они задают пару вежливых вопросов о школе и друзьях — вот и всё. Присылают что-нибудь приятное на день рождения.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, но это не так.

Я думаю о Тринити и Робинсах, о том, как у неё было две пары бабушек и дедушек, тети, дяди — все они были продолжением её близкой семьи. Но в итоге она тоже всех их потеряла.

— У моей мамы есть сестра, и мой кузен Анан учится на третьем курсе, — говорю я. — Мы иногда видимся. У папы была сестра, но она умерла еще до моего рождения. Она влюбилась в Одиночку.

Я шепчу эти слова, и Рук бросает на меня взгляд, его брови ползут вверх.

— Серьезно?

Я киваю. — Это почти разрушило их семью. Она забеременела, а потом… он убил её. Мои родители взяли ребенка к себе. Рейна. Так что технически он был моим кузеном, но во всех смыслах, которые имели значение, он был мне братом.

— Мне так жаль, — говорит Рук. — Это должно было быть тяжело для всех. — Он издает ироничный смешок. — Полагаю, я понимаю, почему ты меня ненавидишь.

— Это неправда. Я не ненавижу тебя.

Он одаривает меня скептическим взглядом.

— Больше нет, — говорю я, теребя свободную нитку на манжете рубашки. — Я никогда тебя не ненавидела. Я просто не доверяла тебе, но я ведь тебя не знала. Я судила о тебе по тому, что говорили другие.

Он моргает, а я вздыхаю и качаю головой. — К тому же, ты прав. Моя семья такая… разобщенная. Такая безлюбовная. Звучит чертовски жалко.

Я отвожу взгляд, не в силах смотреть Руку