5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Но когда он спускается, его волосы мокрые после душа, на нем чистые джинсы, и он даже не смотрит мне в глаза.

Я выдыхаю.

Высыпаю мусор из совка в ведро, а он подходит к плите и приподнимает крышку кастрюли.

Изучает ее содержимое мгновение, а затем спрашивает:

— Что ты готовишь?

Ну, если он не может определить, это не очень хороший знак.

— Я нашла это в коробке с рецептами, — я откладываю совок, беру карточку и показываю ему. — «Ропа вьеха», — я пытаюсь снова, более правильно: — Ропа... вьеха?

Он смотрит на карточку; в его глазах что-то мелькает, а затем он берет ложку.

— Свинина? — спрашивает он, изучая ингредиенты.

Я киваю.

— Моя мама использовала говядину.

— О, — я перечитываю карточку, пока он пробует блюдо. — Там было написано, что подойдет любое мясо.

— Так и есть.

Я смотрю, как он возвращает ложку и крышку на место, и говорю ему:

— Наверное, нужно больше соли. Я заметила, что у меня вкусовые рецепторы менее чувствительны, чем у всех остальных на этой стороне путей.

— Неплохо, — бормочет он, поворачиваясь к холодильнику. — Если им понадобится больше соли, сами добавят.

Он берет газировку, ставит ее на столешницу и поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, когда он берет мое лицо в свои руки, и смотрю на него широко раскрытыми глазами, пока он наклоняется ближе. Но затем он поворачивает мое лицо из стороны в сторону, и я понимаю, что он осматривает мои синяки.

— Если это когда-нибудь повторится, я сам сделаю выводы о том, кто за это в ответе, и разберусь с этим. Ты поняла?

Значит, если я ему не скажу, он догадается. Я не хочу, чтобы они рисковали из-за меня.

Я отстраняюсь, беру тарелку, накладываю рис с рагу и протягиваю Мейкону.

Но он качает головой:

— Я не голоден.

Он берет газировку и направляется к двери в гараж, а я сажусь с тарелкой, достаю вилку из корзинки, чтобы поесть в одиночестве.

А в следующий миг он с силой захлопывает дверь, подходит к плите и накладывает себе еду.

Я улыбаюсь про себя. Он садится во главе стола, а я смотрю на него с другого конца, наблюдая, как он ест.

Он заполняет собой всю комнату. Весь дом. Я видела его злым. Видела тихим. Я никогда не видела его счастливым. Или влюбленным. Или напуганным.

Где он всё это прячет?

Он источает апатию. Бесстрастие. Равнодушие. Контроль. Ничего больше не прорывается наружу. Неудивительно, что он болен.

— Что?

Я ерзаю на стуле, понимая, что всё еще пялюсь. Он не смотрит на меня, пока жует, но знает, что я за ним наблюдаю.

Я макаю палец в свою тарелку и облизываю его, пробуя подливку.

— Помню, я слышала о тебе еще в детстве, — начинаю я рассказывать. — Один мужчина здесь ударил свою жену, и ты засунул его руку в крутящееся колесо мотоцикла. Это правда?

Он не отвечает. И не смотрит на меня.

Дом впервые кажется умиротворенным. Тихим.

Я медленно вдыхаю.

— Вы с Арми продавали наркотики, чтобы оплачивать счета после смерти родителей? — я повторяю еще одну историю, которую слышала.

Всё еще никакой реакции.

— Ты хорошо кормишь аллигаторов?

Его губы дергаются, и я это замечаю. Улыбка, пока он смотрит на свою еду, откусывая еще кусочек.

Внутри вспыхивает гордость.

Я продолжаю:

— В поле с высокой травой прямо перед заливом, с видом на остров Дель Миа, ты разрешаешь дуэли, — озвучиваю я еще один слух.

Он качает головой, позабавленный.

Я вожу вилкой по тарелке. — В некоторых могилах на кладбище Санта-Мария спрятаны сокровища.

По-прежнему без комментариев.

— Ты режешь себя и заставляешь людей пить твою кровь, чтобы они доказали свою преданность, — говорю я ему.

Его грудь содрогается. Думаю, это смех, но не вырывается ни звука. Он берет еще один кусок.

— У тебя есть гарем жен? — спрашиваю я.

Он выгибает бровь, и я чувствую, как он закатывает глаза, хотя он этого и не показывает.

— И каждую девушку, — говорю я ему, — на ее восемнадцатилетие должны приводить к тебе, чтобы ты мог воспользоваться правом первой ночи.

— Иисусе, блядь, Христе... — шепчет он себе под нос.

— А еще говорят, что ты тайно владеешь частью Сент-Кармен, — наконец он смотрит на меня. — В смысле, недвижимостью?

— В смысле, людьми. Говорят, что некоторые дети — твои. Что у тебя есть план по выведению нашей породы.

Он не может сдержаться. Он смеется, склонив голову, всё еще сжимая вилку. Затем смотрит на меня с недоверием.

— Какого хрена? — он зачерпывает еще одну порцию. — Я звучу как дьявол.

Я рада, что он улыбается. Уверена, он знал о некоторых слухах, которые о нем распускают, и, вероятно, его это никогда не задевало. Мейкон знает, что люди глупы. Он всегда знал: если ты редко появляешься на людях, они начнут придумывать о тебе истории. Это играло ему на руку. Ореол таинственности питает страх, а страх — это власть.

Я набираю еду на вилку.

— Что бы я ни слышала, я никогда не считала тебя монстром, — говорю я. — Клэй повезло, что у нее есть отец, готовый заплатить любую цену, чтобы защитить ее, но меня всегда восхищала Лив: ведь ради того, чтобы ее накормить, ты был готов на всё. Даже не зная тебя лично, я понимала, что ты прольешь за нее кровь.

Он смотрит на меня, и импульс простреливает от моего сердца в живот.

— И я верила только в первые три вещи, — говорю я ему с улыбкой.

Он берет солонку и щедро посыпает свою еду.

— Просто держи свою задницу подальше от кладбища, окей?

Я смеюсь, видя его полуулыбку и светлые глаза. Светлее, чем я когда-либо их видела.

И именно в этот момент я понимаю, что не брошу эту семью, пока не буду уверена, что кто-то его любит. Пока он не окажется в ее объятиях.

20

Крисджен

Я чищу зубы, стирая рукой пар с зеркала. В душе шумит вода, а я опаздываю. Быстро сплевываю пасту в раковину и продолжаю чистить. Засос окрашивает кожу чуть выше ключицы, а моя майка растянута от того, что под ней хозяйничали руки Арми. Я улыбаюсь своему отражению и снова сплевываю. Приятно быть с кем-то, кто добр к тебе. Проявляет нежность на публике. С кем-то ласковым.

В дверь вваливается Трейс с полузакрытыми глазами и темными волосами, торчащими во все стороны. Он откидывает сиденье унитаза —