Мертвый принц - Лизетт Маршалл

— Прости, — пискнула я. — Я подумала… Я не поняла…

— Нет, конечно, не поняла. — Его голос был слишком жёстким. Слишком натянутым. — Потому что тебя годами заставляли верить, что он — свет и огонь, а ты — лишь пепел, не так ли? Только вот никто не напомнил тебе о другой стороне — о том, что пепел бывает пеплом лишь потому, что его таким сделал огонь.

Ларк.

О, проклятье, Ларк.

Моя грудь горела, пустая, зияющая боль прижималась к флакону с его кровью. Он держал меня, когда труп Хоука истекал кровью на земле. Он улыбнулся мне на следующее утро. Он сел рядом со мной за завтраком, когда никто другой не захотел. Он каким-то образом убедил Аранка отправить нас на задание вместе.

Он поцеловал меня на покрытых мхом берегах озера Келда, и даже то послание, которое мы доставили, уже перестало иметь значение.

Пепел.

— После, — выдавила я, каким-то образом. — Интерес появился после.

Дурлейн ничего не сказал.

— Но он любил меня! — Даже если он лгал мне. Даже если это уже были не недоразумения и не призрачные преграды, и не просто чрезмерное желание защитить… Но, смилуйся пламя, все эти украденные ночи, все эти с трудом добытые поцелуи… — Он спас меня от Аранка! Он рисковал своей жизнью, чтобы вытащить меня оттуда! Он бы не…

— Куда он тебя отвёз? — перебил Дурлейн.

Его семья.

Какое это вообще имело отношение?

Он, должно быть, лгал и о своей семье, да. Не бедные капустные фермеры, раз уж он был другом самого проклятого принца Налзена. Но он всё равно хотел отвезти меня к себе домой, и разве это не хорошо? Разве, если он был готов представить меня своей матери, это не значит, что он всё же заботился, несмотря на ложь и тайны?

— Мы поехали на северо-запад, — хрипло сказала я. — Он сказал, что они живут на западной стороне Эстиэна, недалеко от границы с Туэлем.

— Понятно. — Дурлейн поднялся со своего кресла, лицо мрачное, плечи напряжены. — Прямая дорога к семейному поместью, значит.

К…

Что?

— Поместью? — выдохнула я.

— Да. Земли Искарата. — Он произнёс это имя так, будто оно лично его оскорбляло. — Включая примерно половину…

Я не услышала остальную часть этой фразы.

— У него есть чёртово поместье?

— У его отца, но да. Хорошее место, чтобы скрыться. — Его взгляд на меня был выверенным — как у Кьелла, когда тот прикидывал, сколько ещё ударов выдержит его сталь. — И я не могу не задаться вопросом…

— Но он сказал, что не может уйти! — Мой голос сорвался. — Он сказал, что нам негде будет скрыться, если мы сбежим с горы Эстиэн, что нет смысла выбираться, если это означает, что мы проведём остаток жизни, прячась в какой-нибудь канаве!

Губа Дурлейна скривилась в обжигающей усмешке.

— Лейф? В канаве?

— А почему ещё он бы не попытался…

— Потому что он не был заинтересован пытаться. — Он отвернулся, золотой дневной свет полосами лёг на его рога, на висок, на резкие линии скул. — Поразительно, не так ли, что у него годами не было ни одного выхода, пока ты не дошла до предела и не попыталась уйти? Что он вдруг сумел найти решение твоих проблем именно тогда?

Я уставилась на него.

Его челюсть была напряжена, мышцы туго натянуты в бледном, исполосованном шрамами пространстве его горла. Его пальцы сжались, разжались, и снова сжались. Бесприютная, беспокойная сила как стрела, готовая сорваться с тетивы, чтобы вонзиться глубоко между рёбер какого-нибудь несчастного.

Я не хотела слышать следующую фразу, которую он скажет.

Я знала. Я знала. Я не хотела знать.

— Значит, остаётся лишь одно объяснение: он хотел остаться до этого момента. — Каждый слог был тихо, ледяно жесток. — У него была работа, не так ли? И если он хотел выполнить её хорошо, у него был лишь один вариант, оставаться как можно дольше и подавлять всё, что могло отвлечь его от долга перед королём и короной.

Подавлять.

Меня.

Я рыдала в его объятиях, беспомощная и сломленная, запертая в бесконечном ужасе жизни ведьминой пташки Аранка. Он целовал меня. Он утешал меня. Я умоляла его увезти меня, уйти со мной, канава или не канава, и всё это время…

Поместье.

Ждущее возвращения своего наследника.

— Пока Аранк… — Рвотный спазм сжал мне горло. Мои лёгкие складывались внутрь, внутрь, внутрь. — Он удерживал меня там, пока Аранк… заставлял меня…

И тогда он повернулся.

И я поняла, почему он не смотрел на меня раньше — потому что больше не было масок. Больше не было лжи. Ничего расчётливого в той бурлящей тьме его глаза, в том тлеющем гневе, который мог бы сжечь город дотла — Дурлейн Аверре, наконец, сам, принц разбитых сердец, обнажённый и оголённый передо мной.

— Похоже на то, да. — Его голос был плоским, как лёд. — Мне так жаль, Трага.

Я открыла рот.

Меня снова скрутило.

Мои ноги оказались быстрее моего разума. Они уже несли меня в ванную, прежде чем сознание догнало, я спотыкалась, дрожала; я успела к унитазу как раз вовремя, липкие ладони скользнули по холодной, твёрдой керамике.

Остановить рвоту, поднимающуюся к горлу, было невозможно, и каждый обжигающий спазм вырывал вместе с собой ещё один жалкий клочок моего сердца.

Глава 26

— Тебе нужно что-нибудь поесть, дорогая, — сказала Эстегонда.

Словно она не говорила того же самого утром, когда вычистила миску с нетронутой кашей, которую Нанна незаметно поставила на мой ночной столик. Словно Дурлейн не говорил того же самого прошлой ночью, сидя на краю моей кровати с тарелкой сырных пирожков с тимьяном и луком в руках и с выражением невыносимой тревоги на лице.

Я ответила тем же, чем отвечала в те разы, ничем.

— Между нами говоря, — добавила Эстегонда, ничуть не обескураженная, украшения тихо звякнули, когда она наклонилась, чтобы поставить на мой столик новую тарелку с хлебом и сливовым вареньем, — ужасные мужчины редко стоят того, чтобы морить себя голодом. Задушить их во сне обычно куда более удовлетворительно в долгосрочной перспективе.

Против воли я моргнула.

Она подмигнула мне, повернулась и вышла из комнаты, шелестя мшисто-зелёными юбками, аккуратно закрыв за собой дверь. Оставив меня наедине с моими мыслями — и с этим проклятым хлебом, который был свежим и ароматным и от которого меня снова тянуло вывернуть наизнанку.

Ужасные мужчины.

Ларк ужасный мужчина?

По всей видимости. Очевидно. Если бы кто-то другой рассказал мне эту историю о лжи и обмане и обо всех тех способах, которыми он меня не спас, я бы