Человек, которого ей пришлось спасти - Кэтрин Хокин

Напомни мне рассказать об этом университетам, в которые я подавал заявления, которые, похоже, менее уверены в нашем наследии, чем ты. Как, должно быть, здорово жить в таком отрицании. Сейчас ты скажешь мне, что Джесси Оуэнс белый. Хорошо, не будь коммунистом, но не говори, что ты не еврей, как будто это делает это правдой.

Повернулись еще головы, ни одна из них не была дружелюбной.

— Майкл, это не то место...

Это было все равно что пытаться успокоить нападающего слона, погрозив ему пальцем.

— Когда ты стала такой терпимой, Лиз? Раньше ты сводила меня с ума своими вопросами — что случилось? Неужели тебя не волнуют все эти новые правила и ограничения нашей свободы? Тебе не интересно, почему ты больше не можешь никуда ходить одна или ходить в школу?"

— Конечно, верю, но отец говорит... — Но Майкл уже поднял руку.

'Не утруждай себя, я могу догадаться. Он сказал, что это для вашей же безопасности, потому что коричневорубашечники могут не понимать, что вы хороший немец. Он также сказал вам, что Гитлер вернет свою армию хулиганов в строй, как только партия будет в безопасности? Это чушь собачья. Гитлер был у власти три года — он в безопасности, как банковское хранилище. Давай, Лиз, ты можешь придумать что-нибудь получше. Нашим славным новым лидерам наплевать на евреев, и они становятся очень опытными в том, чтобы выявлять нас. Почему они хотят это сделать? Ты хочешь угадать, или мне сказать тебе? Это для того, чтобы они могли убрать нас. Чтобы они могли вычеркнуть нас из нашей жизни.

Люди в соседних рядах начали перешептываться. Отто, лучше Майкла понимавший настроение окружающих, схватил сына за руку. Майкл стряхнул его. Он был так сосредоточен на том, чтобы заставить Лиз поверить ему, что она сомневалась, что он мог видеть кого-то, кроме нее.

Что я должен сказать, чтобы убедить вас в приближении опасности? Вы должны это чувствовать. Разве вы не заметили, что сегодня на улицах не было ни бродяг, ни пьяных? Вся эта чушь о том, что нам “безопаснее в наших постелях при нашем новом правительстве”. Еще больше чуши. Улицы пусты, потому что Партия собирает всех, кого они больше не считают немцами, и бросает их в лагеря. В Ораниенбурге, всего в часе езды от города, есть массовый лагерь. Ходят слухи о пытках там, об убийствах.

Кто-то крикнул ему, чтобы он заткнулся. Лайз поморщился; Майкл не заметил.

— Люди, которых я знаю по встречам, на которые я хожу, исчезли...

А затем его слова потонули во взрыве пушки и яростном карканье, когда тысячи голубей взмыли в небо. Лайз испуганно закричала, когда неистовые крылья птиц сотрясли воздух, а их серые тела слились в грозовую тучу.

Еще больше обращенных лиц; еще больше жалоб.

— Что ты делаешь, устраиваешь такое шоу?

Лиза никогда не видела своего отца таким бледным.

' Это моя вина, герр Эльфманн, простите меня. Я ее расстроил.

Лиз видела по потрясенному лицу Майкла, что он искренне сожалеет. Он попытался протиснуться между Полом и Лиз, но дородный мужчина из заднего ряда уже был на ногах.

' Ты всех расстроил своей коммунистической грязью. А что касается этого, то ты визжишь, как банши, и притом перед фюрером. Это непатриотично, это позор. Если вы, люди, не знаете, как себя вести, вас не должны впускать".

Вы, люди, проплыли через трибуны, чтобы вам похлопали.

Пол поклонился и полез в карман. ' Я должен попросить у вас прощения: кто-то явно неудачно выбрал моих гостей на сегодня. Их чувства смущают меня так же сильно, как они, совершенно справедливо, расстраивают вас. Я прослежу, чтобы они немедленно ушли. Что касается вас, сэр, вы выглядите человеком с хорошим вкусом. Возьмите, пожалуйста, мою визитку. Ты должен прийти завтра в мой салон и выбрать что-нибудь красивое для своей жены. Это скрасит день?

Луч жены заверил Пола, что так и будет.

Лиз уставилась на отца, ожидая кивка, который дал бы понять, что это была шарада, попытка сохранить лицо. В его голосе не было ничего, кроме презрения.

— Убирайтесь, вы оба.

Лизе посмотрела на Отто в поисках помощи, но выражение его лица было старательно непроницаемым.

' Не реагируй. Не показывай ему, что тебе больно. Это моя вина, не твоя. И это касается бизнеса, а не тебя. — Рука Майкла лежала на ее локте, его губы были у ее уха.

Лиз стряхнула его, ее глаза блестели от слез, которые она не хотела, чтобы он увидел. У него хватило ума не заговаривать снова, пока они крались со стадиона обратно по городу, который больше не был красивым.

Все две недели Игр, а не только первый день, были испорчены. Поль и Маргарет продолжили свой водоворот событий и приемов и заперли Лизу в доме, как будто у нее была чума. Даже если бы ей разрешили выйти, лоск исчез: слова Майкла стерли с Берлина глянцевый лоск. Что еще более важно, ярость Пола из-за потенциального ущерба репутации салона была неумолимой. Если бы не ее умение обращаться с духами, Лайза сомневалась, что отец вообще заговорил бы с ней сегодня вечером. Что ж, он снова открыл дверь в единственную значимую часть ее жизни, и настроение Майкла не собиралось закрывать ее снова.

— Ты спрашивал их о школе и о том, что никуда не ходишь?

Майкл все еще рычал.

Лайз направилась к лестнице и прочь.

' Нет, я этого не делал. Меня не волнует школа, я рад с ней покончить.

Она покачала головой, когда он нахмурил брови.

' Но я выслушал тебя, ладно? И, несмотря на то, что ты, похоже, думаешь, я читаю газеты. Я знаю, что существуют ограничения — что евреи больше не могут жениться на ком хотят; что они не могут голосовать. Мне это не нравится — конечно, не нравится — так же, как мне не нравится видеть ужасные плакаты, которые снова появились, как вы и обещали. Но сегодня вечером я не хочу думать ни о чем из этого. Кроме того, что бы ни происходило, это не значит, что мой отец неправ. Это, конечно, не означает, что ваш подход к политике правильный. Итак, мы можем закончить?"

— Вы совсем не слушали, иначе не говорили бы о евреях и них так, словно они были каким-то инопланетным видом.

Лиз приготовилась к новой вспышке гнева, но все, что она услышала в его голосе, было потрясение.

' Я не понимаю, Лиз, правда не понимаю.