Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– С вами хочет поговорить заключенный Брэндон Говард. Примете звонок?

Нужно ответить отказом – я уверен в этом, но лишаюсь голоса. Мне не о чем с ним говорить. Я не хочу с ним говорить! Поверить не могу, что ему хватило наглости позвонить мне после всего.

Не разговаривал с отцом пять лет, с дедушкиных похорон, куда его доставили под конвоем полиции.

– Вы здесь, мистер Говард? – раздраженно спрашивает женщина.

– Да.

– Так будете говорить или отказываетесь? Я не могу ждать целый день.

Отказываюсь, разумеется, отказываюсь!

– Буду.

– О’кей, оставайтесь на линии.

До меня доносятся какие-то непонятные шумы, потом кто-то берет трубку и тяжело дышит.

– Мэтью?

Да, голос его. Постаревший, хриплый, но точно его. Комната начинает кружиться, приходится опереться о кухонную стойку.

– Чего тебе? – спрашиваю, пытаясь говорить как можно резче.

– Я по поводу твоей матери. Знаешь, что с ней?

Никаких тебе: «Прости, сынок, как твои дела, я по тебе скучаю, думаю каждый день». А ведь так давно не виделись. И краткая встреча пять лет назад была единственной с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Тогда отец загремел в тюрьму, а я, по счастью, отправился жить к бабушке с дедушкой.

– Когда ты в последний раз виделся с Ив? – требовательно спрашивает отец, возвращая меня в сегодняшний день.

Говорю себе, что он далеко, за решеткой, и ничего не может мне больше сделать. Я взрослый сильный мужчина, а он заключенный. От ребенка, над которым этот человек измывался, не осталось и следа: он же этого ребенка и прикончил. Почему же земля уходит у меня из-под ног и я проваливаюсь в запертый темный чулан, где маленький мальчик писается от страха под жуткие крики матери, мучающейся от ломки? Он смеет спрашивать меня о женщине, которая едва не разрушила мою жизнь? Вот говнюк.

– Примерно тогда же, когда и с тобой. А что? Она тебе осталась должна? Сомневаюсь, что оттуда, где ты находишься, можно решить этот вопрос. Или тебе стало одиноко и ты надеешься на свидание? По-моему, Ив будет рада, если ты сгниешь как собака.

Жду, что он взбеленится и начнет разоряться, но нет.

– Ты имеешь полное право меня ненавидеть, я тебя не виню. Просто я тут узнал, что твоя мать тяжело больна, Мэтью.

При словах «твоя мать» мне становится горько, точно желчь подступила к горлу.

– Если бы эта женщина была матерью, она бы за пять лет подала о себе весточку.

– Мэтью, не нужно перекладывать на нее мои грехи, – просит он, и мои глаза лезут на лоб.

– Действительно. У нее своих хватает.

– Здоровье у нее всегда было хрупким. Питер, один мой знакомый, сказал, что встретил ее. Она бездомная, ночует где придется – короче, ходячий труп. Мэтью, она больна…

– Скорее всего, была вдрызг пьяна или под кайфом, – отбиваюсь я. – Типичная Ив.

– Нет, Мэтт.

Слышать от него имя, которым меня звали бабушка с дедушкой, которым меня зовет Грейс, невыносимо.

– Питер видел ее неподалеку от старого склада в Браунсвилле, где один тип пользует людей, у которых нет медстраховки и денег на больницу. Она больна.

Похоже, что так, раз отправилась к врачу-нелегалу. Впрочем, это еще не означает, что я обязан ей помогать. Я почти ничего не чувствую, слыша о ее проблемах.

Я знаю, что такое боль. Видел, как мужчина, которого я любил больше всех на свете, умирал, заживо сожранный раком. Видел, как женщина, которая жила с ним и ради него, вдребезги разбила свою память и забыла меня. Она плакала, как ребенок, когда мне приходилось ей говорить, что ее мужа больше нет. Все эти годы я был и остаюсь с моими бабушкой и дедушкой. Заботился о них, как и они обо мне.

Что же до Ив (называть ее матерью я запретил себе еще в детстве), ей я не должен ничего. Иногда задавался вопросом, где она и что с ней, но тут же вспоминал, как она меня бросила, и обида брала верх.

– Это меня не касается, – отрезаю. – Ее проблемы.

– Она твоя мать.

– А тебе-то что? Вспоминаешь, как она кричала, когда ты распускал руки?

Несколько секунд на линии только шипение, потом Брэндон хрипит:

– За двадцать лет в тюрьме многое успеваешь переосмыслить, Мэтт. Я поломал ей жизнь, и сейчас мне хочется, чтобы она не осталась подыхать в одиночестве. Ты единственный, кто может ей помочь. Как бы то ни было, Ив твоя мать, – повторяет он.

В глазах у меня всплывает ее лицо. Мать.

– А была она ею, когда дедушка умирал от рака и рядом оставались только мы с бабушкой? Наблюдали, как он медленно угасает, помогали чем могли, провожали на химиотерапию, а затем и на паллиативную? – кричу я, изливая злость. – А когда твоя собственная мать заболела Альцгеймером и я один оставался с ней, где, нахрен, была Ив? Или она была матерью, когда возвращалась домой после многомесячного отсутствия лишь для того, чтобы выклянчить деньги на бухло и наркоту, а то и украсть последнее у твоих родителей? И вновь исчезнуть на годы из моей говенной жизни.

Каждое слово – гвоздь в гноящуюся рану.

– Школьный выпускной, первая лекция в университете, вручение диплома, всякий раз, когда я болел, когда получал плохую оценку, радовался чему-нибудь или огорчался, когда познакомился со Скоттом, впервые снял дом, праздновал успех или переживал поражение, всегда со мной были бабушка и дедушка. Они мои настоящие родители. А вы оба – черная дыра, которая пыталась меня засосать и от которой следует держаться подальше.

Приглушенный голос произносит:

– Время вышло. Я должен отвести вас в камеру, Брэндон.

– Я тебя никогда не хотел, Мэтт, это она хотела. Дралась со мной, лишь бы ты появился на свет. Если потом Ив сорвалась, не стоит ее винить, вина на мне.

Звонок обрывается. Семь минут тридцать три секунды – значится на экране. Время вышло, постаревший голос моего отца уступил место тишине. Мои родители – яма, которую все эти годы я обходил десятой дорогой. И вот эта яма сама пришла за мной. Хватило семи минут и тридцати трех секунд – и нет ни бабушки, ни дедушки, чтобы меня защитить.

Глава 43

МЭТЬЮ

Двадцать пять дней до дедлайна

Ночью я так и не засыпаю: слова Брэндона жерновами перекатываются в голове. Продолжаю убеждать себя, что ничего не должен Ив, и словно наяву слышу голос дедушки. Голос, утешающий меня, успокаивающий после ночных кошмаров,