Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

«Что бы ты посоветовал, дедушка?» – мысленно спрашиваю у темноты. Однако его больше нет, решение должен принять я сам.

Ив не была им дочерью, но дедушка до последнего пытался ее спасти. Он отказался от этих попыток, запретив ей возвращаться, только ради моего блага. Всякий раз, когда после многомесячного отсутствия она объявлялась в нашем доме с очередным приятелем, таким же наркоманом и алкоголиком, дедушка давал ей приют и очередной шанс. Она рыдала, просила прощения, помощи, клялась, что «покончила со всей этой дрянью», хочет остепениться и воспитывать «своего малыша». Все это было ложью. Ив хватало на несколько дней, максимум на пару месяцев, потом она срывалась, и все начиналось сызнова.

«Это она тебя хотела». Неужели это правда? А даже если и так, что это меняет? Ив не сумела подарить мне и малую толику любви, побыть мамой хотя бы день. Я же ради нее чуть не погубил свою жизнь. Запятнал душу чувством вины, которую никогда не искуплю. Она мучит меня по ночам вот уже девятнадцать долгих лет. Мои родители – мой крест. Что же мне делать? Разыскать Ив и попытаться ей помочь? Или сделать вид, будто ничего не было, и предоставить ее судьбе? Не знаю.

Мэтью: У меня непредвиденные обстоятельства, встреча отменяется.

Кратко проинформировал Грейс, что мы не встретимся. Она спросила, что случилось, можно ли позвонить мне, не нужна ли помощь и все ли хорошо с бабушкой. Проигнорировал все ее вопросы. Она позвонила, но я не стал отвечать, и телефон смолк. Весь день и всю последующую ночь до самого утра я только и делал, что изводил себя. В голове теснились воспоминания, обычно хранившиеся за семью печатями.

Вот мне шесть лет, я заперт в машине. Пробую открыть дверцы, ничего не выходит. Мама с папой ушли, а я боюсь оставаться один. Уходя, они наорали на меня, велели сидеть тихо, а сами отправились грабить минимаркет в Браунсвилле: угрожая продавцу канцелярским ножом, похитили выпивку, поскольку были на мели.

Мне семь лет. У мамы ломка, она ревет, и я реву вместе с ней. Я голоден, в холодильнике шаром покати, в доме холодина, родители ругаются. Им нет дела до того, что у меня болит живот и я весь горю. На следующий день я уже почти не могу говорить. Вдруг чьи-то заботливые руки поднимают меня и кладут в кроватку. Когда я прихожу в себя, у меня на животе шрам, а врач говорит, что я счастливчик (это я-то?), потому что у меня был острый аппендицит.

На следующей неделе я вижу мать с синяками от побоев. Врачи вызвали социальных работников, те задают вопросы моим родителям, потом мне. Я хочу им сказать, что мой отец чудовище, что я его боюсь, не сплю по ночам, потому что он бьет маму и называет ее шлюхой. Я не знаю, кто такая шлюха, но он много раз повторяет это слово и орет, что она свистнула его деньги, чтобы накачаться одна.

Мне девять. Миссис Паттерн в черном пиджаке поверх разноцветной блузки говорит, что я не могу больше жить с мамой и папой и она отвезет меня в Бруклин, к бабушке и дедушке. Я счастлив, потому что люблю бабушку с дедушкой и мечтаю жить с ними. Но мать этого не желает. Кричит, что я ее сын, вырывает меня из рук бабушки Роуз и отвозит обратно в Браунсвилл. Обещает, что с наркотой покончено, но я ей не верю. Дом в Браунсвилле зарос грязью, лестничные клетки воняют, в нашей квартире три комнаты, в кухне на стене зеленая плесень, холодильник не работает, ванна вся оббита. Скучаю по дедушкиной библиотеке и бабушкиным пирогам с бататом. В школе учитель спрашивает, кем работает мой отец. Я молчу. Воровать – это работа? Барыжить наркотой – это работа? Что-то мне подсказывает, что лучше промолчать.

Мне одиннадцать. Я уже знаю, что живу в трущобе, мои родители преступники и нужно быть начеку, иначе не поздоровится. Однажды ночью мы просыпаемся оттого, что вернувшийся домой отец барабанит в дверь кулаками. Он весь в поту и трясется. Глаза оловянные. Говорит, что его ищут и ему надо на какое-то время залечь на дно. Не знаю, кто ищет моего отца, но молюсь, чтобы его нашли. Отец орет, чтобы я перестал на него таращиться и убирался в свою комнату. Что я охотно и делаю, но продолжаю слышать голос матери. Она в чем-то обвиняет его, о чем-то умоляет. Они ругаются. Звуки пощечин и ударов очень сильные, сильнее, чем прежде. Вылезаю из шкафа. От меня воняет, пижамные штанишки промокли, желтые капли текут на босые ноги, но мама воет безостановочно. Я боюсь, что на этот раз отец ее убьет.

Дверь комнаты скрипнула, но они не замечают. На часах три тридцать две ночи. Иду в кухню, открываю ящик буфета, вытаскиваю нож. Дальше – черная дыра. Ничего не помню. С тех пор, вот уже девятнадцать лет и три месяца, я открываю глаза в половине четвертого утра и обнаруживаю себя в той комнате, наполненной криками матери, моим надрывным плачем и воем полицейских сирен.

* * *

Решаю ехать в Браунсвилл. Телефонный номер Ив, который я нашел, неактивен. Постоянного прибежища, насколько я понял, у нее нет. Квартира, где мы когда-то жили, была социальным жильем. Ив утратила на нее право как осужденная преступница.

Когда мой отец загремел в тюрьму, а меня официально передали дедушке с бабушкой, Пол сказал моей матери: «Мэтт останется с нами. Даже не пытайся к нему приблизиться. Пройдешь курс детоксикации – сможешь видеться с ним раз в неделю, но жить он будет у нас». Эти слова, навсегда отпечатавшиеся в моей памяти, знаменовали начало моей новой жизни. Исток того человека, которым я стал.

Дедушка Пол был мягким, но энергичным. Когда он сердился, умел дать понять, что не шутит. С тех пор мать превратилась в некие кавычки, которые то открывались, то закрывались. Она возвращалась, уверяя, что чиста, нашла работу, завязала серьезные отношения и счастлива. После чего принималась за старое: наркотики, потеря работы, а «серьезные отношения» оказывались очередным вариантом Брэндона.

– Женщина, не умеющая любить себя настолько, что не в состоянии найти человека, который бы любил ее, уж точно не сумеет полюбить своего ребенка, – негромко говорила бабушка дедушке.

Золотые слова. В неумении любить себя