Её монстры. Её корона - Холли Райан

Ступеньки крыльца, худшая часть. Их всего три, три деревянные ступеньки, которые с таким же успехом могли бы быть Эверестом. Я упираюсь спиной в перила, подхватываю Джеймса под руки и поднимаю ногами. Он с глухим ударом скользит на первую ступеньку, и от этого стонет. Вторая ступенька. Его ботинки цепляются за неровную дорожку, и мне приходится выбить их свободными. Третья ступенька.

Мы добираемся до крыльца.

Холод ударяет в меня стеной. Кожу покалывает, каждый волос встаёт дыбом. Тени внутри дверного проёма бурлят быстрее, тянутся к нам, отростки темноты вытягиваются до самого края порога, но не дальше.

Ждут.

Наконец, наконец-то, блядь, я затаскиваю Джеймса внутрь.

Реакция мгновенная.

Тени Азраэля набрасываются на тело Джеймса, как живое существо, как тысяча тёмных рук, одновременно тянущихся к нему, чтобы ощупать его раны.

Температура вокруг Джеймса падает ещё сильнее. Иней появляется на его окровавленной коже, на изодранной одежде, на крови, собирающейся под ним.

Дыхание Джеймса чуть выравнивается, всё ещё неглубокое, всё ещё неправильное, но ровнее.

Я опускаюсь на пятки, тяжело дыша, рубашка пропитана кровью Джеймса. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки и заставляю дрожь прекратиться.

Азраэль материализуется в смутное подобие человеческой фигуры у головы Джеймса, больше туман, чем тень, его форма мерцает по краям. Глаза горят, но тусклее.

Эти угольные глаза впиваются в меня с такой напряжённостью, что у меня по коже ползут мурашки.

— Ты можешь её найти? — мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Если бы мог покинуть этот дом. Если бы Печать была разрушена. Ты смог бы найти Серу?

Звук, который из него вырывается — это вой, сырой, первобытный и полный таких страданий, что стены содрогаются, а с потолка сыплется штукатурная пыль. Туманные тени бьются в судорогах, ударяются о стены, пол, порог, существо в клетке, бросающееся на прутья всем, что у него осталось.

Да, — перевожу я за него.

Может, именно это он и сказал на том языке, который существует между демоном и мужчиной, достаточно глупым, чтобы стоять у него в гостиной и задавать вопросы.

Но да, если бы он мог уйти, он разобрал бы этот город по кирпичику, пока не нашёл бы её.

— Ладно, — я встаю, вытираю кровь с рук о джинсы и достаю телефон, чтобы позвонить доктору Камиле Рэйес, эксперту по символике в Уичитском государственном университете.

Женщине, которая перевела надписи на Печати, объяснила семь вершин звёздного узора, слова связывания и истинное имя, вырезанное в центре.

Если кто и знает, как разрушить Печать Растворения, то это она.

Я нахожу её номер в контактах и набираю. Звонок идёт четыре раза, потом пять. Я уже готовлюсь оставить голосовое сообщение, которое прозвучит совершенно безумно, когда линия щёлкает.

— Угх. Что такое? — голос у неё сонный. — Почти три утра.

— Доктор Рэйес, мне нужно знать, как разрушить Печать Растворения. Прямо сейчас, — я оглядываю дом Серы, и сердце сжимается, потому что её в нём нет. — От этого зависит чья-то жизнь.

ГЛАВА 3

ДЖЕЙМС

Боль — это приход, в котором меня крестили.

Папаша вбил в меня этот маленький кусочек догмы ещё до того, как я научился читать, вроде плоской серой литании22 оплеухи, звенящего псалма23 пряжки ремня по лопатке и тихого благословения после, когда мир тускнеет и ты думаешь: может, на этом всё; может, проповедь на сегодня окончена.

Спойлер: она не была окончена.

В одном мой отец был прав. Боль тебя не убивает. Она просто перекраивает карту, пока страдание не становится единственным, что ты знаешь.

Так что, когда я думаю, что умираю, я думаю об этом не как о пророчестве. Я думаю об этом как о погоде.

Сегодня немного дождя, да?

Сегодня ночью немного смерти, да?

Потолок надо мной похож на треснувший алтарь, белая штукатурка испещрена тёмными прожилками. Долгую, плывущую минуту мне кажется, что я смотрю на внутреннюю сторону собственного черепа. Расколотого, протекающего, дома, из которого выбили гвозди.

Холод движется по мне приливами, но это не ночной воздух и не мокрый газон. Я помню газон. Помню, как полз по нему на руках, которые не держали, на коленях, подламывавшихся, как бумага, крича её имя ртом, полным железа и слюны.

Но этот холод живой. Тени скользят по моей груди, как руки, проверяя места, где Алый Палач вскрыл меня аккуратно, как хирург, и ободрал, словно кровавое мандариновое дерево.

Ободранные места горят. Порезы, параллельные, точные, оскорбительно аккуратные, будто ублюдок притащил линейку на мои пытки, пульсируют в такт сердцу, которое бьётся медленнее, чем должно. Я чувствую, как мотор пропускает оборот, захлёбывается и снова цепляется. Работает на последнем выдохе, злой вере и упрямстве, которым Бог награждает всех монстров.

Хуже всего пальцы, или то, что от них осталось. Он снимал ногти один за другим, чистыми и холодными плоскогубцами. Его инструменты пахли медицинским спиртом. Заботливо для серийного убийцы. Негоже, чтобы инфекция украла меня до того, как его маленькое таинство завершится.

Я плыву. Потолок расплывается, возвращается и снова расплывается.

Где-то слева от меня Эдди говорит по телефону. Голос у него, как натянутая проволока: резкий, осторожный, паника выварена до самой густой эссенции, чтобы не перелиться через край. Я улавливаю только осколки, вроде «Печать Растворения» и «от этого зависит чья-то жизнь».

Сера.

Её имя прорезает туман, как клинок, обмакнутый в лимоны, и меня рывком возвращает в собственную кожу, отзываясь болью во всём теле.

Где она? Где моя Молитва?

Память приходит жёсткими вспышками. Газон. Её лицо надо мной, её страх, чисто прорезавший дорожки слёз по щекам. Её холодные руки на моём разрушенном теле. То, как она произнесла моё имя, будто оно что-то значило.

Будто я что-то значил.

Потом игла, вынырнувшая из темноты и несущаяся прямо к её шее. Её стекленеющие глаза. Её тело, складывающееся, как марионетка, у которой только что оборвали нити.

А я там, мягкий, как церковное масло. Бесполезный, как проповедь для волка. Мои кости были спичками. Моя кожа — плохой маскировкой для мяса. И я не смог это остановить. Не смог выполнить единственную работу, которую сам себе назначил с того дня, как увидел её ярость, выплеснутую в даркнет: сохранить её.

Всё, чего я хотел, это сохранить её. Смотреть, как её тьма и моя тьма сливаются в гору, сложенную из греха.

Но он забрал её.

Он забрал её