Её монстры. Её корона - Холли Райан

Что-то огромное опускается на меня, как светонепроницаемый занавес. Сначала я думаю, что падает потолок, но нет, это гуще, темнее. В этой тьме открываются два угля, тлеющие низко, терпеливые старым голодом.

Это Папочка Серы. Существо в стенах. Демон в вентиляции. Древний ублюдок, который гудит в половицах и говорит «моё» голосом, ревущим, как оползень.

Я должен его ненавидеть, и, может, какая-то часть меня ненавидит. Та тупая звериная часть, которая хочет быть единственным набором отпечатков на её душе.

Но остальная часть меня практичнее. Я видел, что он делает для неё, как его тени бросаются её утешать, как его холод укрывает её, словно кольчуга. Если это любовь… ну, это не та любовь, о которой пишут в открытках «Hallmark». Но такая, что помогает ей дышать.

И прямо сейчас она удерживает меня… мной.

Я чувствую, как он прощупывает меня, останавливает кровь, пытается понять, почему мои лёгкие продолжают хрипеть.

— Умираешь, — слово вибрирует, как камертон, ударенный о треснувшую кость.

— Айе. Похоже на то, — пытаюсь рассмеяться, но выходит влажное бульканье.

Его очертания мерцают, весь он — сдержанность и ярость. Он наклоняется, и эти угольные глаза впиваются в мои с сосредоточенностью, от которой меня должно бы затрясти. Но я уже за пределами ужаса. На ужас нужна энергия, а я уже вытек ею на траву.

— Пакт, — говорит он. — Как у неё. Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Я моргаю на него единственным глазом, который открывается; второй, как слива, на которую кто-то наступил. Он предлагает мне то, что взял у неё и что она отдала в ответ. Моя душа на верёвке. Его холодная тьма в моей крови.

Это будет стоить мне всего, но награда — она.

Некоторые выборы просты. Некоторые задачи решаются сами.

Я думаю о Сере, исчезнувшей, под руками жреца боли, который считает, что откровение надо вырезать, что правда показывает лицо только тогда, когда её сдираешь с кости. Думаю о том, как он смотрит на неё, будто первым увидел женщину под маской, хотя правда в том, что она носит своё разрушение честно. Мне это в ней нравится.

Я думаю о её улыбке. Не о той, заострённой для всего остального мира, а о маленьком тайном изгибе, который прокрадывается, когда никто не смотрит. О такой, как заживающий синяк, как комната, которую ты считал непригодной для жизни, но в ней снова включили свет. Я видел её несколько раз, и она заставляла меня чувствовать себя святым и грязным одновременно.

— Делай, — выдавливаю я. Голос, словно гравий по стеклу. — Что бы тебе ни было нужно. Бери. Только дай мне прожить достаточно долго, чтобы вернуть её домой.

Её Папочка не колеблется.

Тени вздымаются.

Он вскрывает меня без клинка, одним только холодом, и вливает себя внутрь.

Это бьёт, как утопление в зимнем море. Ни верха, ни дна. Оно мчится по старым путям вен и нервов, переписывая их на ходу. Кости пальцев скрежещут и щёлкают, осколки целуются и срастаются. Потом рёбра, тонкие трещины сшиваются ярко-белой болью, которая стирает почти всё. Потом полосы на груди, содранные участки и аккуратно срезанные пласты моей плоти.

Тени льются внутрь, шёлково-тёмные и гуще крови. Заполняют пустоты, строят мосты. Он — швея, сшивающая мясо.

Я кричу.

Спина выгибается. Все мои нити натягиваются разом. Этот звук — словно зверя внутри меня переписывают заново.

Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Это не просто условия. Это приказы в моём костном мозге. Кровь: моя — уже целое озеро на ковре. Преданность: моя к ней, всегда к ней, и моя — к нему. Твоя душа: едва ли то, над чем я стану думать дважды. Жизнь: и цепь, и разрешение.

Всё замыкается с ощущением, будто ключ повернули в ребре. Что-то поддаётся, что-то впускает. В доме, которым я являюсь, открывается дверь, и холод входит внутрь, вешает пальто на крючок. Теперь там есть второе сердцебиение, медленнее, терпеливее, голоднее.

А потом всё заканчивается.

Я снова лежу на спине, лёгкие жадно работают, взгляд упирается в потрескавшиеся небеса. Я поворачиваю голову, и мир остаётся на месте.

Моя грудь обёрнута тенью, атласно-тёмной, лежащей там, где содрали плоть. Более глубокие порезы стянуты той же густой тёмной субстанцией, края аккуратно сведены. На ногтевых ложах у меня маленькие чёрные короны из тьмы. Пальцы снова прямые. Они удержат клинок. Они удержат горло.

Рёбра легко скользят с каждым вдохом, и влажный хрип исчез.

Я закрываю глаза на миг.

Теперь я ложусь спать, молю Дьявола мою душу забрать.

Довольно неплохая сделка, если спросите меня.

Во сне я иду по потолку, легко и непринуждённо, будто так и надо. Гравитация ушла в отпуск, а я её замещаю, насвистывая за работой. Мои ботинки оставляют следы старой крови на штукатурке. Я смеюсь, и звук звенит вверх тормашками. Такое чувство, словно меня освободили от тупого направления вниз…

Вниз…

Вниз…

Сера идёт там рядом со мной, её босые ступни оставляют пятна поменьше рядом с моими. Она улыбается, и в этой улыбке нет ножей. Это мягкая улыбка, настоящая. Она берёт меня за руку, холодная, как таинство, верная, как обещание, и говорит…

— Где она?

Собственный голос вытаскивает меня за шкирку. Я сажусь раньше, чем успеваю решить. Это что-то новое. Ещё несколько минут — или часов? — назад предложи мне хоть миллион фунтов и жемчужные чётки твоей бабушки, я бы и пальцем не шевельнул, куда там сесть прямо.

Теперь я чувствую его. Не только в комнате, но и внутри себя. Внутри меня теперь бьётся второй ритм, медленнее, древнее, терпеливый, как зима, стучит в церкви, которой я стал. Он разносится эхом по мне, освещая уголки, куда я прежде ни разу не заглядывал.

Папочка сгущается у перекошенной входной двери, тонкий мазок ночи с глазами. Спасение меня, вдобавок к тому, как он разбивал себя о дверную раму и кричал её имя в камень, вытянуло его в туман. Его угли горят тускло, будто у него закончилась растопка.

— Где она? — спрашиваю я снова, на этот раз твёрже.

Он содрогается. Тени ощетиниваются так сильно, что стены жалобно стонут.

— Исчезла, — следующее слово куплено болью. — Запечатана.

Печать. Как у него? Звезда вместо клетки? Её настоящее имя, вырезанное на замке? Моя Молитва, спрятанная за узором, как ягнёнок за витражом, пока фанатик полирует нож?

Ярость, которая поднимается во мне, теперь другая. Раньше я горел. Был костром, которому похер, куда падают искры. Теперь я замерзаю. Гнев, как клинок, оставленный в снегу, закалённый. Им