Её монстры. Её корона - Холли Райан

Одна готова. Осталось шесть.

Я перехожу к шестой вершине. «Опустошить». Приставляю зубило и поднимаю молоток.

— Наполнить, — говорит Джеймс, и я бью.

На этот раз ударная волна хуже. В утрамбованной земле раскрывается трещина, бегущая от разрушенной вершины к стене. Температура падает так быстро, что на ресницах появляется иней. Затем без перехода её бросает в другую сторону. Удушающий жар, как от открытой духовки, обрушивается на подвал, воздух такой сухой и горячий, что обжигает лёгкие.

Джеймс пошатывается. Его теневые повязки вспыхивают, темнеют, туже стягиваются вокруг ран, словно Азраэль укрепляет их против отдачи.

Он удерживается рукой за стену и кивает.

— Продолжай.

Пятая вершина. «Связать».

— Освободить, — говорит Джеймс.

Удар. Ударная волна. Единственная лампочка над головой взрывается, погружая нас во тьму, которую прорезают только горящие глаза Азраэля и Джеймса и слабое свечение экрана моего ноутбука. Я нащупываю телефон в куртке, включаю фонарик и прислоняю его к стене, освещая Печать узким белым лучом.

Четвёртая вершина. «Забыть».

— Вспомнить, — говорит Джеймс.

Удар. Дом кричит, звуком, похожим на то, как если бы каждая доска, каждая балка и каждый гвоздь одновременно взвыли. Где-то наверху разбивается стекло. Лестница за моей спиной смещается и качается, деревянные ступени с металлическим визгом отрываются от опор.

Форма Азраэля теперь почти плотная. С каждой разрушенной вершиной он обретает вещество, плотность, присутствие. Его теневое тело рябит едва сдерживаемой энергией, а угольные глаза пылают, как огонь.

Символы в трёх оставшихся вершинах Печати слабо светятся болезненным желтоватым сиянием.

Третья вершина. «Истощить».

— Напитать, — хрипит Джеймс.

Голос у него теперь грубее, натянутый, слова стоят ему чего-то, чего я не могу увидеть, почувствовать или коснуться. Вероятно, дело в пакте между ним и Азраэлем. Возможно, он тоже крепнет. Его тело вздрагивает с каждым ударом, а теневые повязки пульсируют и извиваются.

Удар. Земля под Печатью приходит в движение, рябит, как вода, утрамбованная поверхность теряет твёрдость, прежде чем снова застыть. Зубило уходит глубже, чем я рассчитывал, и мне приходится выдёргивать его силой.

Вторая вершина. «Ограничить».

— Отпустить.

Удар. Оставшаяся вершина, первая из вырезанных, «умалить», теперь в одиночку несёт всю тяжесть связывания. Она вспыхивает так ярко, что мне приходится прикрыть глаза. Жар вулканический. Холод, следующий за ним, арктический. Руки одновременно немеют и горят, зубило скользкое от пота и конденсата.

Азраэль почти телесен. Теперь я ясно вижу его очертания, высокий, широкий, черты проступают из тени, как скульптура, освобождённая из камня. Не человек. Не совсем. Но достаточно близко, чтобы какая-то первобытная часть моего мозга захотела бежать.

Я перехожу к первой вершине. Последней из семи.

Джеймс становится рядом со мной.

— Усилить.

Я опускаю молоток.

Последняя вершина разлетается.

Ударная волна отрывает меня от пола. Я врезаюсь в дальнюю стену так сильно, что перед глазами вспыхивают звёзды, зубило и молоток с грохотом улетают в темноту. Джеймса отбрасывает вбок, и он ударяется о подпорки лестницы. Дом содрогается.

Затем тишина.

Я заставляю себя сесть, чувствуя вкус крови из рассечённой губы. Нахожу телефон и провожу лучом фонарика по подвалу.

Семь вершин разрушены. Бо̀льшая часть Печати Растворения превратилась в обломки, фрагменты вырезанной земли рассыпаны по полу. Линии гептаграммы разорваны, прерывисты, геометрическая клетка разобрана.

Но центр держится.

«АЗРАЭЛЬ».

Имя светится в утрамбованной земле, пульсирует этим болезненно-жёлтым светом, последний замок клетки, которая держала много, очень много лет.

Джеймс поднимается на ноги и вытирает со рта что-то похожее на чёрную кровь.

— Произнеси его имя, — говорю я ему. — Заверши развязывание.

Джеймс поворачивается лицом к центру разрушенной Печати. Рядом с ним форма Азраэля сворачивается, как грозовая туча, готовая разразиться, эти пылающие глаза прикованы к имени, вырезанному в земле, имени, которым его заточили и которым теперь должны освободить.

Джеймс поднимает взгляд к этим горящим угольным глазам и с чем-то почти похожим на благоговение говорит:

— Небесный.

Слово наполняет подвал. Наполняет дом. Наполняет пространства между стенами и трещины в фундаменте.

А потом…

Ничего.

Свечение в центре не меркнет. Не вспыхивает. Вообще не меняется.

Форма Азраэля висит неподвижно, застывшая.

Голос Джеймса отзывается эхом один раз и умирает.

Имя «АЗРАЭЛЬ» ровно пульсирует в земле, неизменное, неподвижное, не тронутое противословом, которое должно было его расколоть.

Ничего не происходит.

Я смотрю на Печать.

— Не сработало.

— Не-а, — говорит Джеймс. — Блядь.

Тишина сжимается вокруг.

У Серы заканчивается время.

ГЛАВА 6

СЕРА

Время, странная штука, когда тебе не с чем его сверять.

Ни окон. Ни часов. Ни телефона. Красный аварийный свет не становится ярче, не тускнеет и не проходит через хоть сколько-нибудь милосердный цикл дня и ночи. Только это постоянное багровое сияние, превращающее мир в фотолабораторию, где проявляется лишь моё собственное медленное разрушение.

Во рту песок. Губы потрескались в уголках, и когда я облизываю их, чувствую вкус меди, что на данный момент ближе всего к увлажнению из всего, что у меня было с тех пор, как игла вошла мне в шею. Желудок перестал урчать несколько часов назад и перешёл к более глубокой, тихой жалобе. Такой, которая не заявляет о себе драматично, а просто медленно, методично начинает пожирать саму себя.

Алый Палач никуда не спешит. Возможно, именно это в нём страшнее всего. Не скальпели, не камера, теперь установленная на штативе и направленная на меня, не запись с Джеймсом, крутящаяся по кругу на экране ноутбука. А терпение. Абсолютная, безмятежная уверенность, что время на его стороне. Что он может просто ждать, пока моё тело само сделает за него бо̀льшую часть работы, пока обезвоживание, голод и медленная вытяжка Печатью моей энергии не сдерут меня до чего-то управляемого.

До чего-то, что не сможет дать отпор.

Печать голодна. Только так я могу это описать. Чем дольше я здесь, тем сильнее это ощущается как низкая, постоянная тяга в центре груди, будто что-то вцепилось туда пальцами и ровно, настойчиво тянет.

Тени под моей кожей не отвечают так, как должны. Когда я тянусь к ним, они приходят, но вяло, словно пробираются сквозь холодный мёд.

Они на привязи так же, как и я.

С каждым часом, проведённым внутри неё, Печать тянет чуть сильнее, высасывает чуть глубже, приглушает холодный огонь в моих венах ещё на один градус.

Он ждёт, когда огонь погаснет совсем.

Тогда он начнёт по-настоящему.

Пока я то проваливаюсь, то выныриваю, Алый Палач приходит и уходит. Иногда я